Песнь забытых богов

Книги на полках, а полки до потолка. Книги на подоконниках, поэтому шторы задернуты и не видно солнца. Книги на стульях. Книги на столах. Это его мир и иногда он сам чувствует себя книгой. Кожа – бумага, морщины – текст, родинки и побелевшие волосы – хитрый узор по краю листа. Слова – красная строка, глаза – самая соль этого повествования. Он поднимает очередной фолиант и ставит на полку, на его законное место. Ему бы уже давно пора на покой… И не важно – в стадо Девы ли, в Небесный чертог ли. После стольких лет жизни уже как-то все равно. Нет же, этот упорный старикашка все цепляется дрожащими костлявыми руками за полотно жизни, но места здесь для него – лишь в этой библиотеке, один стул, один стол, перо и чернильница – укажи каждую книжку, ничего не позабудь. Но, раз он все еще здесь, значит, не все сказал? Осталось еще пару строк выцветшей красной краской, да по запястью, привыкшему к стали. И по шее… Если засидеться, то чудятся на руке узоры, драгоценными камнями и тонкой резьбой становятся кости и вены. Кажется, старик стал тратить свое время на чтение книг из библиотеки, вверенной ему. Оставим его – он уже не он, его собственные воспоминания, верно, выцвели и погибли под натиском жизнеописаний героев в сияющих латах. А вместе с воспоминаниями стерлась и личность. Приди мы раньше, могли бы услышать множество рассказов о старом мире. Этот сухонький старикашка с выпученными красными глазами один из десятка свидетелей того, как жизнь разделилась на «до» и «после». А той самой трещиной между прошлым и будущим, четкой границей, разделяющей их, стала Истинная вера, пришедшая на смену многовековому и многоликому язычеству. Так, по крайней мере, теперь пишут. Бумага податлива. Бумага бесчувственна. Ей все равно, какие слова на ней выводит колючее перо в чернилах. Она стерпит все: любое надругательство над историей, любой вымысел, она сохранит это все по мере своих сил. Бумагу никто не упрекнет, ведь она безмолвна, безвольна и безучастна. Ее не возьмут в расчёт, обсуждать и критиковать будут историю, которую она укачивает в пергаментных руках десятилетиями и даже столетиями. Старик ощущал себя книгой. Старой, рассыпающейся при любом неверном движении, но задвинутой в самый дальний угол, в ожидании, когда же он наконец-то обратится в пыль и его выбросят прочь из этой обители мудрости и вечных историй.