Песнь забытых богов

Длинный коридор пропитан запахом сырости и пыли. Немного отдает копотью. Неприятный, но слишком слабый, чтобы обращать на него внимание, запах нечистот. Он привык надевать на работу укороченный плащ из плотной темно-синей ткани. По краю он отделан серебряной нитью и бархатом – все-таки положение обязывает. Да и сам лорд любит красивую одежду. Очередной поворот безлюдного коридора. Потолок весь в пятнах сажи, с двух сторон его окружает грубый серый камень. Лорда можно было бы принять за одну из распутных коз, развратом завлекающих благочестивых женщин в стадо Пастуха, если бы не знак Девы, вышитый золотом на жилете под плащом. Наконец-то ему попадаются стражники. Они сидят у поворота к камерам, один откровенно дремлет. Другой, завидев мужчину, пинает своего товарища под бок и оба успевают принять подобающий вид, прежде чем лорд приблизился достаточно близко. Оба вскакивают со своих мест, спешно кланяются и, выждав пока лорд пройдет вперед, следуют за ним. Ни в камерах, ни в коридорах практически никого нет, потому как на улицах Стании, да и прочих городов, полным ходом идет подготовка к празднику, и все стражники, как и все будущие заключенные, пока что мирно гуляют по улицам. Лишь пара камер занята. К одной из таких и направляется лорд Мунхерден Дарбеев. Проходя по коридорам тюрьмы, лорд любит наблюдать за заключенными. На их лицах обычно целая гамма эмоций – страх, ненависть, таска, отчаяние, надежда… Будто и впрямь они все еще люди, все еще способны испытывать чувства. Глупость какая. Всем ведь известно – козы Пастуха не могут чувствовать, ибо душа, как известно, ветвиста и многолика, как оленьи рога. Козлиные же есть не что иное, как прямолинейное воплощение преданности Пастуху и беспрекословное выполнение всех его приказов, а все эти гримасы, так похожие на настоящие чувства – лишь маска, чтобы втереться в доверие и обмануть, столкнуть с пути истинного. Именно поэтому, глядя на эти перекошенные лица, лорд всегда испытывает мрачное удовлетворение. В конце концов, он исполняет волю Девы – уничтожает коз Пастуха, тем самым оберегая праведные души от опасностей и соблазнов. Безусловно, он гордится собой. Он один из лучших в своем деле, сам кардинал Рунигон учил и воспитывал его. Если так пойдет и дальше, Мунхерден сможет дослужиться до его правой руки, что очень престижно и необычно для такого молодого мужчины. Впрочем, престиж и слава беспокоят лорда в последнюю очередь. Его главная забота сейчас сидит в одиночной камере, «наслаждаясь» тишиной, темнотой и полным одиночеством. *** Неподалеку от камер, одиночных и совместных, находится допросная. Небольшая комната не более 5 шагов в длину и ширину, с простым крепким столом и двумя стульями. В комнате пахнет немного сыростью, затхлостью и нарастающим напряжением. – Даже если предположить, что ты не врешь, – Мунхерден уже закипает, но старается этого не показывать, – Как ты могла прожить на свете без малого 26 декад? Сама подумай – люди живут не более 6-7. – Я не знаю, как такое возможно, – больше всего в складывающейся ситуации лорда раздражает абсолютная бесчувственность пленницы. Ей будто вообще нет дела до происходящего, ее не интересует собственная судьба, ни даже исход допроса, который, в общем-то, всегда заканчивался одинаково. – Ладно, начнем сначала, – лорд глубоко вздыхает, стараясь успокоиться, но выходит из рук вон плохо. – Твое имя? – Санера Тахира. – Мунхерден проверяет свои записи, надеясь услышать какое-либо несоответствие предыдущим ответам – это бы подсказало лорду, где именно мерзкая ведьма лжет. Однако из допроса в допрос ничего не меняется, и Мунхердену уже кажется, будто с этими одинаковыми ответами он сам потихоньку сходит с ума. Сегодня, перед началом основной части торжества, должен прибыть кардинал Рунигон. И тогда Мунхердену предстоит отчитаться о своих успехах и поимке новых коз за то время, пока кардинала не было. И что он скажет? Что ничего не добился? Лорд разминает затекшие плечи. Он не должен выходить из себя, пускай эта лживая коза и сидит так перед ним уже который день подряд, пускай в нем закипают злость и отчаяние от того, что он может принести кардиналу неутешительные вести. Он должен держаться. Но, Дева, как это трудно! – Откуда прибыла? – мужчина шумно выдыхает, потому что весь дальнейший диалог знает наизусть. – Из Вэрнарии, – лжебогиня смотрит куда-то вниз, ни на секунду не поднимая глаза, будто нашкодившая девчонка. Именно поэтому она не замечает, как лорд сжимает и разжимает кулаки, как трепещут крылья его носа. – Кем ты там была? – Меня приняли за богиню и поклонялись мне. – Кто ты на самом деле? – Неудачный опыт какого-то алхимика. – Пленница пожимает плечами. После этой фразы у лорда не остается ни сил, ни терпения. Алхимиков, как последователей Пастуха, сожгли или обезглавили еще 26 декад назад, во время распространения Истинной веры. До этого же эти козы могли найти приют лишь в тогда еще языческой Арзуме, ныне – родине Мунхердена, храме культуры и веры. Но и тогда за их деятельностью велась строгая слежка, не позволявшая без ведома высших инстанций изобрести что-либо, могущее дать им преимущество, и продать это нечто другим странам. Лорд поднял все архивы, но ничего не нашел. В груди Мунхердена кипит гнев. Он не позволит этой ведьме, этой проклятой козе бродить по землям его народа и забирать души в стадо Пастуха. Этот гнев копится в его душе, достигает края и выплескивается наружу звонкой пощечиной. Голова лжебогини дергается, как тряпичная, висящая на отдельных ниточках, черные волосы волной тьмы окутывают ее голову, скрывая от взора лорда желтый и синий глаза козы. Ведьма так и остается сидеть – неестественно вывернув голову в бок и тяжело дыша. Лорд знает, что следующая пощечина будет сильнее, потому что вновь гнев затопит его душу, но уже по другой причине. И причина не заставляется себя долго ждать – девушка наконец-то поворачивается к нему лицом и смотрит прямо в глаза. И в ее взгляде лорд не видит никаких эмоций, ни один мускул на ее лице не вздрагивает, она – словно изваяние из воска, подверженная изменениям, разным внешним воздействиям, но не эмоциям. Он резко встает с места и в мгновение ока подходит к допрашиваемой. Она все так же не сводит с него двухцветного взгляда: правый глаз бледно-лимонный, левый – светло-голубой. Она так же смотрит на него, когда он отвешивает ей удар за ударом, под дых, скинув со стула – по ногам и связанным руками, по всему, что попадется – он выбьет из нее или признание, или дух, другого не дано. Время изменяет себе, своему привычному бегу – один момент лорду кажется, что с начала допроса прошло не более получаса, в другой – уже далеко за полдень, но во всей тюрьме нет часов, могущих подсказать ему точный час. Поэтому время ему отмеряет реакция лжебогини – когда она перестает реагировать даже на удары в живот, он решает, что на сегодня достаточно. Выйдя из камеры, он небрежным движением, будто отмахиваясь от насекомого, приказывает стражникам забрать тело и отнести в камеру. Привычным, но абсолютно бесполезным движением он поправляет манжеты и направляется в сторону выхода – подышать перед следующим допросом. Костяшки покраснели и теперь ноют, но и эта боль доставляет ему мрачное удовольствие – с каждым днем он все ближе и ближе к правде, а что может быть приятнее, чем ответ на очередную загадку? Его работа заключается не только в допросах преступников, но и выявлении тех моментов их биографии, которые заставили несчастных оступиться и пасть в объятия Пастуха. И, предоставляя данные на ближайшем Верховном Совете, они редактируют свод законов, дополняя их правилами поведения и новыми статьями. Таким образом, по мнению кардинала Рунигона, у них появляется шанс улучшить жизнь в обществе и предотвратить деятельность Пастуха. Мунхерден гордился собой. Да и как не гордиться? *** Стражники, не желающие разбредаться в разные концы коридора, заносят Санеру в ближайшую к их посту камеру – стоит ли переживать из-за едва живой девчушки? Швырнув тело в камеру, они запирают замок и уходят к посту, поделиться последними новостями. *** Пол камеры влажный, немного неровный, шершавый и холодный. И он отвешивает ей пощёчину по многострадальной правой щеке. Он бьет по плечу, заставляя руку неестественно выгнуться, зажав локоть между животом и каменными плитами пола. О том, как изогнулась вторая половина ее тела, Санера предпочитает не думать. Впрочем, ни на это, ни на что-либо другое просто не остается времени – боль накатывает такой резкой и удушающей волной, какая бывает только после долгого отсутствия оной. Несколько минут она судорожно ловит ртом сырой воздух, после чего все же решает перевернуться на спину. Боль, как напуганное светом чудовище, отступает. Несколько секунд она наслаждается покоем, пока не появляется еще более неприятное чувство – будто острыми иголками водят по коже, время от времени надавливая посильнее. К этим фантомным ощущениям лжебогиня привыкла уже давно – они сопровождали ее всю сознательную жизнь и единственным спасениям от них служил уход в мысли и воспоминания. Вот и сейчас, переживая эту раздражающую пытку, она абстрагируется от всего настоящего, возвращаясь к вопросу, который неотступно следовал за ней, как маньяк. Она возвращается к мыслям о своем создателе. Это криворукий гений – а как иначе, если его создание живет, но лишено возможности осязания? Если она не ощущает ни теплый весенний ветерок, ни многочисленные пощечины, которые отвешивают ей на допросах? Подобные вопросы всегда вызывали у нее как минимум, грустную усмешку. В иных случаях уводили уж очень далеко – она начинала думать о том, как же все-таки ее создали? Иногда Санере казалось, будто ее сшили из нескольких существ – а как еще можно объяснить двойственность или даже тройственность ее натуры? Впрочем, все это слишком сложно, чтобы думать об этом больше пары минут. Но и этот достаточно, чтобы при «пробуждении» обнаружить, что лживых ощущений больше нет. – Если лакры обитают повсеместно, - эта фраза окончательно вырывает Санеру из мира раздумий, возвращая к реальности, где холод от пола уже ощущается, пускай и очень слабо, - то, совершенно естественно, они должны быть и тут. Но, что характерно, их тут нет. Соответственно, утверждение об ареале их обитания неверно. Так? – Санера не успевает следить за ходом мыслей «собеседницы», поэтому и с ответом опаздывает. Впрочем, собеседнице он и не нужен. Кажется, она вообще разговаривает не с лжебогиней. – Так. А ты тут лакров не видела? – голос приближается, сопровождаемый легкими шагами. – Не видела, – тяжело выдыхает Санера, когда перед глазами появляется овальное лицо с впалыми скулами, в обрамлении волнистых рыжих волос, с вздернутым носом, усыпанным веснушками, и раскосыми зелеными глазами. – Вот и я не видела, – рыжая качает головой, от чего ее волнистые волосы весело подпрыгивают. К некоторым причудам нынешней сокамерницы лжебогиня уже успела привыкнуть, потому как в прошлом их периодически запирали в одной камере – тогда они и познакомились. Одной из таких «особенностей» являлась любовь Ганж к разговорам с самой собой. Впрочем, общалась ли девушка с выдуманными личностями в своей голове, со стенами ли, на которые в момент разговора рыжая смотрела с настоящим интересом, или вела вполне нормальный диалог с постоянно вещающим голосом в голове, который есть у каждого – Санера не знала, а спрашивать как-то не хотелось. Ганж, как и Санера, отбывала свое заключение уже приличное количество времени. Кардинал Рунигон отбыл по каким-то своим делам, а без его ведома допрашивать или, упаси Богиня, вешать всякую рыжеволосую девушку было запрещено. На возникающие вопросы отвечали так – рыжим цветом отмечены благословлённые Девой души, которые обладают особой устойчивостью к сладострастным речам коз Пастуха. Однако если мерзким копытным удавалось все же соблазнить отмеченную душу, ее еще можно было спасти. Ритуал был опасен и поэтому засекречен, секрет этот передавался от кардинала к его преемнику. У Рунигона такого пока не было, поэтому лишь кардинал владел этой информацией. Однако, несмотря на все обещания, не было еще ни одного человека, вышедшего из кабинета кардинала живым. – Ну, что скажешь? – Ганж отклоняется назад, скрещивая ноги и покачиваясь вперед-назад. – Сейчас на посте два охранника. Лорд наверное ушел, – произносит лжебогиня, медленно принимая сидячее положение. Все нутро немилосердно ноет, но постепенно боль сходит на нет, благодаря быстрой регенерации. Впрочем, видит она все еще не очень хорошо, правый глаз заплыл от многочисленных ударов, левая рука висит безвольной плетью. Она не в лучшем состоянии, хотя бывало и хуже. Пять декад назад она впала в летаргический сон в недрах горной цепи «Перста богини», восстанавливаясь после того, как ее, полуживую, буквально вышвырнули за пределы Вэрнарии, и только год назад она проснулась. Удивительно, что ей вообще удалось выжить. Криворукий гений – его создание не чувствует повреждения кожи, но на ней заживают даже смертельные раны. – Тогда приступаем? – Санера лишь кивает, а Ганж гаденько хихикает, поднимаясь с пола. *** – А-а-а-а-а-а! Она обезумела! Помоги-и-ите! – Ганж, услышав приближающиеся шаги, сопровождаемые звоном металла, прижимается лицом к прутьям решетки и сжимает их руками, выпучив зеленые глазищи и надрывая связки. Санера наворачивает круги по камере, нарочито громко топая. Во время ожидания Ганж спутала ее волосы, а в остальном картину дополнили свежие синяки и раны. Завершающим штрихом являлся красный от удара глаз. Девушки слышат, как стражник запинается, а через секунду бежит к ним. На заключенных ему, в общем-то, плевать, но если что-то случится с рыжей, спрашивать будут с него, и легко он не отделается. Санера занимает свою позицию посередине камеры и, скрючив пальцы, задирает голову, выпуская двухфаланговые змеиные клыки, обычно прижатые к нёбу, и начинает завывать и издавать хрипящие и булькающие звуки. На истошные завывания Ганж прибегает молоденький стражник, испуганный, но вместе с тем готовый раздавать воспитательные оплеухи налево и направо, не особо разбираясь, кто прав, а кто виноват. – Помогите, она же убьет меня еще до встречи с кардиналом! – надрывается рыжая, параллельно стараясь поймать его взгляд. – Так, всем успокоиться! – кричит стражник, глядя на припадки Санеры, стараясь скорее успокоить себя, нежели заключенных. Хмурясь и прикидывая, как лучше поступить, он переводит взгляд на Ганж. И пропадает. Он роняет руки, а его взгляд становится отрешенным и непонимающим. – Ну, а теперь открывай нас, зай, - Ганж отходит от решетки, пока мужчина отпирает их, едва ворочая ключами в замке. Наконец дверь поддается, и девушки, схватив связку ключей, тут же выбегают из камеры, оставив за спиной не осознающего себя мужчину. – Куда дальше? – спрашивает Санера на бегу. У Ганж, бегущей впереди, кажется не возникает никаких вопросов – она будто знает карту тюрьмы как свои пять пальцев. – Вперед! – прыгающая перед глазами лжебогини рубаха зеленого цвета, с неаккуратно обрезанными рукавами и полом, начинает скакать с удвоенной скоростью. Санере не остается ничего, кроме как последовать за рыжей, положившись в выборе пути на нее. И не прогадала. Через несколько минут бега по коридорам, они добираются до входной двери и, отперев ее, выбегают на улицу. Опешившие стражники пускаются в погоню лишь несколько секунд спустя. *** В здании тюрьмы, но уже не в подземелье, а на третьем этаже, находится кабинет. Средних размеров помещение, стены которого скрыты за книжными шкафами и большим камином. На полу лежит ковер с мягким длинным красно-черным ворсом, окна полуприкрыты тяжелыми бардовыми занавесками, а у стены, противоположной камину, стоит стол из красного дерева и изящное кресло, подобные которому разбросаны по кабинету. – Что значит «сбежали»? – вернувшийся из поездки кардинал зол, как никогда. Упустили. Очередную, могущую оказаться… Впрочем, не важно. Его последователям не составит труда найти беглянок. – Хорошо, кто конкретно сбежал? – кардинал устало потирает переносицу и падает в обшитое красной тканью кресло. Поездка выдалась тяжелой, в Вэрнарии за последний месяц подавлено 3 бунта, чем сильно обеспокоены правители этой южной страны и их послы. Ему придется лично ехать туда, если в ближайшее время ситуация не нормализуется. – Санера Тахира, лжебогиня из Нэрварии и очередная рыжая девушка, уличенная в проявлении Пастушьих способностей, - Мунхерден выглядит спокойно, но сжатые кулаки выдают его с головой. Это не укрывается от кардинала, и он сменяет гнев на милость. – Санера… Есть какие-то особые приметы? – сердце кардинала замирает, потому что названное его учеником имя звучит уж больно знакомо. – Гетерохромия, черные волосы, – лорд хмурится, не совсем понимая, почему кардинал проявляет к беглянке такой интерес. – Ты не заметил в ней ничего странного, мой юный ученик? – кардинал вздыхает и, страдальчески изогнув брови, встает с кресла и подходит к Мунхердену, потупившему взгляд. Положив свою сухую ладонь ему на плечо, кардинал едва заметно улыбается. В его взгляде появляется какая-то отеческая нежность, будто он смотрит на провинившегося сына, которого, в общем-то, и ругать не стоит. – Она говорила, что не помнит своего прошлого? Что появилась слишком давно? Тебя не смутил цвет ее глаз? – вкрадчиво произносит кардинал Рунигон и склоняет голову, не смотря на Мунхердена, но краем глаза замечая, как тот мучительно поджимает губы и хмурится, вспоминая то или иное ее слово. – Ты не знал, я понимаю, – кардинал отходит к окну, сцепив руки за спиной в замок. – Она не та, за кого себя выдает. Я встретил ее как-то по молодости. Она опасна. И ее следует устранить. – Она очередная коза? – Хуже, - Рунигон поворачивает голову и многозначительно смотрит на Мунхердена, пресекая любые расспросы. Лицо лорда мрачнеет на глазах, от недавней растерянности и стыда не остается и следа. Кардинал знает, что теперь, только за его учеником захлопнутся двери, он рванет на поиски беглянок. Может быть даже без крена, лишь с мечом наголо. Таков был Мунхерден, воспитанный бороться за то, во что верит. Кардинал отворачивается к окну, и лорд выходит из кабинета. Рунигон смотрит на широкую улицу, по которой идут люди, тащат повозки стройные крены, летают лакры, весело вереща. Этот мир, наконец-то, обрел некоторый порядок. Еще немного и он станет стройным и закономерным, как математическое уравнение. И это уравнение само вытолкнет за свои пределы все, что не вписывается в его условие. Тогда ему останется лишь проверить эти элементы и… Уйти на покой? Цель его будет достигнута, что ему останется делать? Но на покой ему еще рано. Вернее, уже не хочется, он «переболел» этим еще много декад назад.   В Стании царит радостное возбуждение – к концу подходит время Пшеничного локона, когда отрастают отрезанные Пастухом в начале осени косы Девы. Считается, что раз в год Пастух улучает возможность и ловит Богиню. Впрочем, Дева вырывается, а в руках Пастуха остаются лишь пряди ее золотистых волос. Оные Богу без надобности и он роняет их на землю. И весной эти локоны дают жизнь и силу пшеничным колоскам. Традиционно последний день этого масштабного праздника отмечается многолюдным гулянием и всеобщим весельем, ведь после этого крестьянам придется вернуться на поля и приступить к полевым работам. Но пока что по улицам города, зажатого меж притоков одной из рек, пересекающих Арзуму почти насквозь, бродит пестро одетый народ, царит веселый гомон и топот тысяч пар ног, а вокруг царит такое буйство красок, будто сама Дева расплескала узкой ладонью краску с радуги на землю. Впрочем, двум беглянкам некогда любоваться красотами цветущего и праздного города. Даже сквозь радостный балагур толпы они слышат бряцанье доспехов стражников, которые преследуют их. По крайней мере, Санера слышит это очень отчетливо, и от этого сердце сжимается от страха. Оно практически выпрыгивает из груди, а перед глазами иногда появляются темные пятна – до того ей страшно. Единственным ориентиром в этой многоликой и многорукой толпе ей служит рыжая копна волос Ганж, которая, кажется, вообще ничего не боится. Не разбирая дороги, она внезапно натыкается на чью-то телегу, напугав перевозимых в клетках птиц. Словно обезумевший зверь, она кидается в сторону, вновь на кого-то натыкается и, сопровождаемая отборной руганью, с удвоенной скоростью старается нагнать Ганж. Если их догонят, не будет ни суда ни следствия, их заколют в ближайшем переулке. Если они срочно что-нибудь не придумают. – Смотри! – выкрикивает Санера, поравнявшись с Ганж. Рыжая осматривается по сторонам, пока не замечает двух кренов, стоящих у привязи. Мощными трехпалыми когтистыми лапами они роют пыльную землю, изредка трубя в свой короткий хобот. Ганж тут же меняет траекторию движения, направляясь уже к животным. Когда запыхавшиеся и раскрасневшиеся девушки наконец-то подбегают к ним, крены и ухом не ведут – видно, их хозяева откуда-то из города, раз животные уже привыкли к такому оживлению и балагану. Подбежав к привязи, Санера старается отвязать уздечку и как можно скорее. Ее чуткое ухо различает топот разъяренных стражников уже совсем близко. Сердце бешено колотится, от чего и так потные руки начинают дрожать, что совсем не помогает. Ганж уже давно в седле и что-то кричит ей, с другой стороны она слышит злобные крики. Отстраненно она думает, что это хозяин животных, но думать об этом нет времени – по спине скатывается несколько капель холодного пота, когда она слышит голос лорда. Пускай кожа ее не ощущает прикосновений, боль она все же чувствует и боится ее, как и любое живое существо. Она почти чувствует руки стражников, которые схватят ее и уволокут в темницу, когда узелок наконец поддается и она вскакивает в седло. Она никогда раньше не ездила в седле и сидеть в нем непривычно – таз у Кренов чуть опущен, что заставляет лжебогиню прижаться к горбу между лопаток животного. Глянув вбок, она видит приближающихся стражников и различает немного позади черные волосы и насыщенно-зеленые глаза лорда. Страх бьет по нервам с новой силой, заставляя со всей силы ударить Крена по бокам и дернуть за поводья, практически разрывая губы и хобот крену удилами. Крен низко трубит и срывается на бег. Санера поднимает голову, стараясь осмотреться и понять, куда несется животное, но тут же съезжает вниз – она забыла вставить ноги в стремена и теперь не имеет опоры. Ей приходится с силой сдавить коленями ребра крена, чтобы хоть как-то удержаться. Крен сдавленно мычит, но несется вперед, при случае стараясь скинуть нерадивую наездницу. От страха лжебогиня совсем не контролирует себя, позволяя зрачкам вытянуться в узкую вертикальную линию, а сузившемуся раздвоенному языку – мелькать меж приоткрытых тонких губ. Наконец-то Санера поднимает голову и замечает, что несется прямо на ворота. Люди в ужасе разбегаются с ее пути, а стражники окончательно теряются, глядя то на нее, то на отряд позади. В конце концов, они выскакивают на середину дороги, угрожая Санере и крену короткими копьями, надеясь этим остановить сумасшедшую. Может, это и сработало бы, если бы Санера знала, как управлять этим животным. Но она не умеет, поэтому и отдается на милость крена. Бедное животное, сглатывая кровь из разорванной губы, решает же идти до конца и, в паре шагов перед обомлевшим стражниками, подбирается и прыгает так высоко, как позволяют силы. Приземлившись так, что у Санеры клацают зубы и она сама чуть не откусывает кончик языка, крен, не ограниченный более ни толпой, ни стенами, пускается куда глаза глядят. Ганж, вдохновленная прыжком Санеры, чуть погодя, повторяет этот трюк и, издав при этом некий воинственный клич, пускается следом за спутницей. Стражники же, испугавшись расправы начальства, бегут к креновязи и, отвязав своих скакунов, пускаются в погоню. Впрочем, без особо энтузиазма – связываться с сумасшедшими им совсем не хочется, к тому же сонные крены не идут ни в какое сравнение с испуганными животными, которые быстро превращаются в черные точки на фоне ближайшего леса. *** Крены останавливаются только вечером, взмыленные, уставшие, мокрые с ног до головы, как и беглянки, и явно не испытывающие симпатии к своим наездницам. Они останавливаются на границе леса и огромного поля, означающего начало так называемого Предгорного плато. Ганж спрыгивает с крена, радостно потягиваясь и разминая затекшие мышцы. Санера же мешком вываливается из седла, до сих пор бледная, как Пастух, ни жива, ни мертва после пережитого. Мокрые пряди черными сосульками облепляют ее узкое лицо с выпученными глазами, губы превратились в тонкую линию. Взяв крена под уздцы, она дрожащими руками привязывает его к нижней ветке ближайшего дерева и поспешно ретируется подальше – мало ли, какой монетой скакун пожелает отплатить наезднице за все свои страдания. – Чтобы я еще хоть раз… – начинает Санера, но тут же замолкает, ибо и сама прекрасно понимает – это не последняя поездка верхом, и с этим животным, волей неволей, придется искать общий язык. Ганж несколько секунд смотрит на лжебогиню, а потом садится под деревом, скрестив ноги. Делать нечего – у них нет ни еды, ни растопки, нет даже какой-никакой подстилки, чтобы не замерзнуть на холодной земле ночью. – Я пойду… Нарву веток. Не годится спать на голой земле, – с этими словами лжебогиня углубляется в лес, в поисках наиболее пышных и наименее колючих веток. Санера практически не ощущает того, что ее зрачки все еще не вернулись к своей привычной форме. Она размышляет над их нынешним положением. Преследование всяких «противных богине темных сущностей» велось очень строго, редкому беглецу удавалось спасти свою шкуру. Нет никаких сомнений – по их следу идут и рано или поздно нагонят. Может, их немного задержит то, что девушки перешли вброд одну небольшую речку и множество мелких ручейков, что они петляли и путали следы, или, по крайней мере, старались это делать. Впрочем, все это – лишь отсрочка и лжебогиня понимала это, как никто другой. Вдруг где-то в глубине леса сверкнули, отражая пойманный лучик света, неоново-зеленые глаза. Санера застывает, как вкопанная, не в силах пошевелиться. Зеленые глаза. Немного другие, но все же. Две горящие точки в хитросплетении веток, и они смотрят прямо на нее, практически не моргая. Сердце беглянки отбивает невероятный ритм, голова начинает кружиться, по спине вновь катятся холодные капли. Вдруг обладатель пристального взгляда исчезает, а через секунду появляется прямо перед ней – маленький лакр планирует на ветку ближайшего дерева и смотрит на нее круглыми темными глазами. Маленькая обезьянья мордочка выражает живой интерес, а крошечные четырехпалые лапки скребут ветку, на которой он сидит. Кожаная перепонка между передними и задними лапами собирается в многочисленные складки. Лакр еще несколько секунд наблюдает за гостьей этого леса и взмывает вверх, вытянув лапки в стороны и натянув таким образом перепонки. Еще какое-то время Санера стоит, не в силах пошевелиться. Она чувствует себя на удивление глупо – испугаться лакра! Такого маленького, не более двух ладоней в длину, и совершенно безобидного! Несколько раз глубоко вдохнув, она возвращает себе самообладание и возвращается к Ганж, таща в руках охапку пышных веток. Рыжая в это время так же не сидела без дела – она нашла кустик небольших красных ягод и теперь с удовольствием поедала их. На небольшом листике лежала горстка для Санеры. Таким образом поужинав, девушки разложили на земле ветки и легли. Свернувшись калачиком и спиной прижавшись к ближайшему дереву, Санера, несмотря на дрожь, засыпает, надеясь, что инстинкты не подведут ее, и она проснется в случае опасности. И всю ночь ее преследует звук затачиваемого лезвия.