у меня этого не отнять

      Помещение прокурено до такой степени, что от табачного дыма почти тошнит, а глаза слезятся. И рад бы Чуя потереть их, лелея надежды избавиться от паршивого режущего ощущения, да только руки его заняты. Саксофон на его фоне кажется просто огромным, он и сам порой невольно удивляется, как ему удается удерживать этот немалый инструмент на весу, но потом вспоминает благополучно — способность дурацкая в этом случае хотя бы выручает. Он не вслушивается в льющуюся из музыкальных инструментов полноводной рекой музыку, а лишь инстинктивно постукивает в такт ногой, покачиваясь слегка. Глаза закрывает, стараясь облегчить окутавшее его густым дымом неприятное ощущение.       Заканчивая свою партию, он открывает глаза, и первое, на что обращает внимание, — посетителей стало намного меньше. Поздновато уже даже для завсегдатаев мафиозного бара, остались лишь самые отчаянные, да и то, глаза у них всех уже осовелые, а лица бледные, безразличные; приходит какое-то странное облегчение, будто он боялся недополучить должной награды в виде аплодисментов. И дыма вроде бы стало меньше — глаза не столь сильно болят.       С чувством выполненного долга и охватившей его гордостью за хорошее выступление, Чуя удаляется в гримерную, стягивая надоевшую шляпу с головы. Изнеможенность ощущается резко и тяжело, Накахара оступается, заплетается в собственных ногах, чуть ли не падая от навалившейся усталости, но, благо, плюхается в кресло, готовый улечься спать прямо здесь. Саксофон убирает в чехол, закидывает лямку на плечо и покидает гримерку, прощаясь с участниками ансамбля гораздо холоднее, чем хотелось бы.       Проходит через сцену, спрыгивая с нее легко, будто он и вовсе невесомый. Чуя уже готов покинуть приевшийся бар, как бармен окрикивает его:       — Чуя!.. Тобой интересовался какой-то парень.       — Жаль, что я не интересуюсь парнями, — Накахара язвит по привычке, но решает вернуться к теме разговора и даже поворачивается корпусом к собеседнику. — Что за парень-то? — произносит как бы невзначай и даже почти незаинтересованно.       — Я не уверен, но, кажется, он из Портовой мафии, — бармен прикладывает руку к подбородку и задумчиво смотрит на Накахару.       — Не сказал, зачем это я вдруг ему понадобился?       — Ничего такого, просто задавал вопросы вроде «Как часто он здесь выступает» и так далее.       — И ты, болван, конечно же, ответил на все, — предугадывая значение полувиноватого тона бармена, фыркает Чуя. — Если меня убьет Портовая мафия, то это будет на твоей совести.       По дороге домой музыкант ломает себе голову, гадая, почему это в нем заинтересован непонятный тип из мафии. Он считал, что мафиози, наверняка, давно позабыли про этот бар. А тут такая ситуация вырисовывается. И Чуя даже толком не понимает: обольщаться ли такому вниманию или же в ужасе и страхе бежать из города, а еще лучше — из страны, пока от него не осталось одних лишь воспоминаний.       Осознает, что шляпу оставил в гримерной, только когда капли дождя начинают безбожно приземляться на его макушку, заставляя тело покрываться мурашками. Фыркает недовольно и вздыхает глубоко. Еще и ветер приличный разгулялся. И бармен этот… Идиот этакий. Кто же мафиози станет всю информацию про своего, какого-никакого коллегу выкладывать? Ему лишь бы поболтать, будто мало развлекательных разговоров с одинокими пьяными клиентами.       Притормаживает, чтобы выудить сигарету из пачки, держа ее одной рукой, а другой — придерживая саксофон. Неудобно, но ничего не поделаешь. Роется по карманам в поисках зажигалки и уже готовится проклинать весь мир, как находит ее во внутреннем кармане пальто, в итоге проклиная себя за то, что додумался ее туда запрятать. Чуя прикуривает далеко не с первого раза, — черт бы побрал этот дождь — но чувствует себя так, будто с его плеч свалился огромный груз. А мокрые рыжие волосы неприятно липнут к лицу.       Домой приходит готовый впасть чуть ли ни в вечный сон от жуткой усталости после рабочего дня, а спать ложится, сладостно осознавая, что завтра у него законный выходной.       На следующий день Накахара колеблется между вполне резонным решением благоразумно не появляться сегодня в баре, где его не ждут, и глупым, спонтанным — любопытства ради заглянуть на место работы. Но сочтя причину забытой шляпы серьезной, он твердо решает, что заберет свою любимицу, во что бы то ни стало. Даже если придется встретиться с мафиози.       Докуривая сигарету, стоя у входа в бар, Чуя почти незаметно окидывает взглядами входящих клиентов. Как отличить гангстера от обычных любителей джаза или выпить, или и того и другого, парень понятия не имеет. Все посетители выглядят так, будто прибыли из прошлого века. Но Накахара осматривает на автомате себя и хмыкает: будто сам чем-то выделяется. Кидает выкуренную, но все еще тлеющую сигарету на асфальт и тушит мыском ботинка.       Оклик бармена уже на входе не заставляет себя долго ждать. И Чуе уже кажется, будто тот ошибочно решил, что они теперь друзья-товарищи. Неприятная получается ситуация.       — Какие люди! Накахара!       И Чуя кривится от такого обращения. Какого черта вообще он о себе возомнил?!       — Не называй меня так. И нечего так орать, — бармен с любопытством хлопает глазками, отчего парень еще быстрее закипает. — Я просто за шляпой.       Но вопреки своим же словам, музыкант плюхается барный стул и торопливо заказывает себе выпивку. Ежится, как ему кажется, просто рефлекторно, но чувствует на себе чужой взгляд почти физически. И по инерции кидает оторопелый взор на наблюдателя. Незнакомец не просто не отводит взгляда, а лишь откровеннее начинает пялиться, и Чуе становится неуютно под столь пристальным наблюдением. Но вида он не подает и прикрывает глаза лишь на доли секунды, запрокидывая стакан с алкоголем, осушая его до дна, а затем возвращается к ответному разглядыванию парня. Выглядит по-чудачески и жутко нелепо: великоватое ему пальто небрежно накинуто на плечи и не снято, возможно, из забывчивости хозяина; наспех сделанная из бинтов повязка на глазу и спрятанная под импровизированным пластырем, наверняка, ссадина.       Чуя так увлекается, что не слышит, как бармен что-то карябает явно плохо пишущей ручкой на каком-то потрепанном листке.       — Оплатить не желаешь? — с натянутой улыбкой произносит новоиспеченный приятель и протягивает бумажку, будто так и надо.       Парень косится на уже оставленные им деньги, и не сразу понимает, что выдает и его, и себя. Резко утыкается в записку с кратким содержанием: «Тот самый парень». И сердце, кажется, резко ухает куда-то вниз.       — Сдачи не надо, — чеканит музыкант, вставая с прежнего места и кося взгляд то на подрагивающие пальцы, то на загадочного члена Портовой мафии, которому он на кой-то черт сдался.       Удирает в гримерную быстрее, чем хотелось, вспоминая об «истинной» цели своего визита — очаровательной шляпе, без которой уже и некомфортно вовсе. Однако осознание того, что ощущение чужого взгляда на собственной спине никуда не делось, будто намеренно вышибает из него эти глупые отмазки. Шляпа находится слишком быстро, оказывается на голове — еще быстрее.       Мысленно отвешивая себе пощечину, парень думает о том, что он испугался какого-то жалкого мафиози, будучи эспером.       — Да это же смешно, — тихо усмехается вслух Чуя, подходя обратно, к барной стойке и плюхаясь на стул рядом с чудаком из мафии.       — Ну и что ты делаешь в этом мафией забытом месте? — с фамильярной непринужденностью вопрошает Накахара и, опершись локтем о барную стойку и подпирая рукой щеку, всем своим видом выражает неподдельную заинтересованность.       — А ты знаешь историю этого места? — Чуя хмурится, сдвигая брови к переносице — он совершенно не улавливает связи.       — Я знаю, что этот бар крышует Портовая мафия, мне достаточно.       — Однако тот факт, что ты работаешь в дочернем предприятии гангстеров не вызывает у тебя отторжения. Иначе не работал бы здесь на постоянной основе, — музыкант выпрямляется и фыркает, сжимая руки в кулаки. — В шестидесятых годах двадцатого века Якудза положила глаз на Йокогаму. Часто предпринимались попытки «приватизации», то есть, насильственного захвата, здешних злачных мест. Этот бар не исключение. Однако от столь необдуманных поступков тогдашнего босса отговорил осведомленный о наших силах эспер…       — Очень познавательно, но я, вроде бы, не спрашивал, — перебивает Чуя неуверенно, но слушать бредни незнакомца не очень хочется, даже если они правдивы.       — Ты неплохо играешь, — гангстер будто намеренно игнорирует изначальный вопрос парня, причем с наглой ухмылкой на покалеченной физиономии, — но не достает какого-то авантюризма.       Чуя чуть ли не закипает от злости, буквально ощущая, как краснеет его лицо — даже кончики ушей — от ярости. Да как смеет этот парень его чему-то учить?       — Критику воспринимать не умеешь? — веселый смешок словно контрольный выстрел в голову, такой наглости можно только позавидовать. — Неплохо ты играешь не только на саксофоне, не так ли, Накахара Чуя? Проделки с гравитацией граничат с ребяческой игрой, — Накахара открывает рот в попытке возразить, но его нагло затыкают, так и не дав даже начать. — Не трудись, — и поднимает ладонь вверх, — Я здесь, чтобы сделать тебе одно предложение. Нехорошо, когда такой талантливый парень, — незнакомец еле заметно кривится, — работает не в самой мафии, а в каком-то убогом баре в таком же убогом коллективе джазового ансамбля. Я обещаю найти достойное применение другим твоим способностям.       — С чего мне вообще выслушивать дурацкие предложения незнакомого чудака?       — Ах да, меня зовут Дазай Осаму.       — Мне плевать. Как и на мафию. Найди другого придурка…       — Заметь, ты сам назвал себя придурком! — почти по-детски хихикает Дазай, за что хочется заехать хорошенько кулаком по смазливому личику.       Чуя театрально хлопает себя по лбу и выпивает стакан коньяка, заказанный мафиози, морщится от вкуса обжигающей горло жидкости и наблюдает за реакцией Дазая. Забавно: тот вылупил глаза и то ли от удивления, то ли пытаясь что-то сказать, приоткрыл рот. Растерянный вид чудака возвращает игриво-язвительное настроение, и парень на время забывает о злобе.       — Я надеюсь, что ты передумаешь, — уже с опасной ухмылкой произносит новый знакомый и, расплатившись, уходит восвояси — наверняка, проливать кровь виноватых… и невинных.       От яркого света прожекторов за пределами сцены не видно ничего, в глазах кипит разноцветная струя фосфенов. Чуе кажется, будто он ощущает, как его зрение неумолимо падает в считанные минуты. Въедливый голос вокалиста и руководителя ансамбля осточертел уже где-то в начале, а теперь Накахару он и вовсе раздражает. Желание соскочить со сценки, пройти горделивою походочкой и кинуть наигранно уставший взгляд на Дазая, который ошивается здесь в последнее время то один, то с друзьями, все возрастает, и возрастает, и возрастает. Но увы, партия еще не отыграна, выступление еще не окончено. Остается только смириться и ждать.       Все общение с мафиози сходится на полных энтузиазма, красивых колкостях Дазая и на нервных, нелепых ответах Чуи. Но за столь короткий промежуток времени это стало каким-то привычным.       Накахара не успевает толком очухаться, как уже топает в гримерную, волоча ватные ноги по полу, не замечая чужих шагов позади него. Смотрит в зеркало недовольно, всячески поправляет рыжие локоны и слышит насмешливое хмыканье со стороны двери. Старается кинуть беглый взгляд, но спотыкается на губах Осаму, растянутых в усмешке, отчего уже привычно фыркает. Гость, не церемонясь, плюхается в кресло.       — Совсем как дамочка, — нараспев произносит Дазай, и Чуя отчетливо слышит зубовный скрежет, кажется, свой.       — Выйди, — невольным нервным движением дергает себя за прядку и шипит от резкой боли.       — Какой ты дерганный, — все так же весело говорит Осаму, но в мгновение его тон становится серьезным, как и выражение лица. — Ну и как долго ты еще будешь делать вид, что… — «Что ты мне неприятен?» — Тебе не осточертела твоя работа? Не играй ты на духовом инструменте, твои раздраженные вздохи наверняка были бы громче музыки.       — Тебя не касается. Повторяю: дверь вон там, — и указывает большим пальцем на выход; Дазай неосознанно отслеживает движение и задерживает задумчивый взгляд на двери.       — Ах, Чуя, какой ты грубый, — мафиози ахает, совсем-совсем как девица, и глазками хлопает так быстро-быстро, что Чуя даже обманывается, чувствует свою вину… какие-то секунды.       — Ублюдок.       В Дазая летит любимая шляпа, затем расческа, чей-то лак для волос — и все мимо. А тот смеется так весело, заливисто, будто ему в удовольствие доводить Накахару. Хотя даже сомнений не остается, что так оно и есть. Чую откровенно бесит, что малознакомый парень ведет себя с ним, как с давним другом.       — Раз ты такой неприступный, — лицо его вновь становится серьезным, — эта резкая смена масок безумно пугает и завораживает; он примеряет чужую шляпу и самовлюбленно глядит в зеркало, результатом явно довольный — нарцисс, — то я прекращу бессмысленные походы сюда.       Ощущения двойственные: с одной стороны от него, наконец-то, отстанут и дадут спокойно продолжать благополучно гнить в этой яме алкоголя, табака и джаза, а с другой — перспектива уже не кажется какой-то нелепой и искусственной, да и к чудаку он привык.       — Я согласен.       И Осаму улыбается, будто предвидел.       Дурацкий роман не затягивает, и непонятно отчего: то ли хмель туманит разум и не позволяет сосредоточиться на десятках мелькающих в детективе лиц, то ли слог автора действительно такой извилистый и запутанный. Чуя готов уснуть со скучной книгой в руках в сидячем положении, как она почти незаметно ускользает из пальцев, а парень не успевает среагировать. Недоумевая, он поднимает взгляд и видит перед собой мягкую обложку романа в пальцах перебинтованных рук. Странно, что раньше он этого не замечал.       — Опять твое бульварное чтиво? — почти вчитываясь в строки, неодобрительно говорит Дазай. Возражать, что это нормальный нуарный детектив нет желания, к тому же, это неправда. Накахару интересует другое.       — Что с твоими руками? — игнорировать поставленные вопросы он, кажется, научился у своего нового напарника.       — Я поражаюсь твоей наблюдательности, — понять настроение парня, порой, просто невозможно, как и в данный момент. — Старые раны.       — Тогда почему не снимешь бинты?       — Это не твое дело, — отвечает Дазай на удивление резко.       Злость охватывает неожиданно, спонтанно, оплетает все сознание, полностью подчиняя себе. Чуя хватает Дазая за запястье, расстегивает пуговицу на рубашечном рукаве и задирает, бинты поддаются нехотя, Дазай — тем более. Хотя попыток вырваться он и не предпринимал, весь его вид говорит о недовольстве — даже раздраженности. Медленно освобождается миллиметр кожи за миллиметром, пока бинты окончательно не падают на пол. Вид открывается отвратительный: почти каждый клочок кожи изрезан тонкими, аккуратными линиями. Пара длинных порезов тянется вдоль от самого запястья, а все остальные пронизывают уже старые шрамы поперек. Почти затянувшиеся бледные шрамы мешаются со свежими покрасневшими ранами: не рука, а настоящее кровавое месиво.       — После всех этих бесполезных попыток я решил, что умирать лучше безболезненно, — пользуясь замешательством Чуи, Дазай выхватывает руку, быстро одергивает и старается застегнуть неподдающийся рукав.       — И зачем?       — Не вижу смысла жить.       Удар кулаком приходится на челюсть Осаму. Накахара не видит в этом никакого смысла, но от этого станет легче ему. Чертов эгоизм — одна из главных черт музыканта. Кровь из треснувшей, разбитой губы сочится медленно, окрашивает уста Дазая в алый, но он лишь оторопело глядит на Чую.       Пылкий нрав Чуи всегда казался ему таким необузданным. Как и их поцелуй с металлическим привкусом крови.       Незабинтованное запястье вновь оказывается в руках «новоиспеченного» мафиози, и прикосновение теплых шероховатых губ вовсе не доставляет никакого дискомфорта — напротив.       — Уверен, что хочешь уйти?       Дазай хмыкает и почти искренне не понимает, почему Мори спрашивает. Он ведь знает прекрасно, что тот чувствует исходящую от него опасность, смертельную угрозу, нависшую над головой Огая, в виде Дазая Осаму. С другой стороны, босс, конечно же, далеко не дурак, и терять человека со стратегически важной способностью он не станет торопиться. Наверняка, он склоняется к потере одного своего подчиненного, нежели собственной жизни.       — Более чем.       — А как же он?       Усмешка с лица уже почти бывшего мафиози сползает. Он думал об этом. Обдумывал возможные варианты, рассматривал с различных сторон. Но единственно верного решения не нашел. Пришел к выводу, что безопаснее для Накахары, как ни странно, будет оставаться в мафии: босс не допустит, чтобы он пострадал. А чувства — ценность преходящая. Пусть лучше ненавидит Дазая, чем наживет себе кучу врагов из мафии своим глупым уходом.       — Не маленький уже, справится.       И уходит, не желая продолжать диалог. Такого смятения он давно не ощущал.       Чуя закатывает глаза, глядя на Дазая, разлегшегося на диване в наушниках, и напевающего что-то неразборчивое и веселое. Однако песня сменяется, и он пытается вслушиваться, и что-то выходит.       — Твоя манера носить шляпу, твоя манера пить чай, — Чуя усмехается, — Воспоминания обо всём этом — нет, у меня этого не отнять.       Мафиози кажется, что Дазай, поющий такую песню, выглядит нелепо, но черт его дери, мило.       А потом ему сообщают, что Осаму Дазай больше не является членом Портовой мафии. И Чуя ненавидит Дазая, так безбожно бросившего его гнить в этой яме алкоголя, табака и бесчисленных убийств.