Кровь цвета неба

Когда все изменится? Изменится ли? Определенно, ведь время нещадно, но то, что укладывалось веками, невозможно разрушить в один миг. Пока живы люди, что несут в себе законы бытия, жив и сам закон. И не всегда он является оружием правосудия, порой, закон — его оковы. Юнги жаждет перемен, мечтает, проснувшись, не знать: что ждет его сегодня, где он будет и с кем, какие новые лица он увидит. Перед сном воображает себя кем-то, намного более значимым для себя и для мира. Временами, закутываясь в колючее одеяло с головой, он игнорирует боль в ногах и жжение ссадин на руках, читая запрещенные книги, в которых пишут о том, что где-то цвет крови не имеет значения. Где-то, где его нет, люди свободны. Свобода. И она имеет свою меру. У прислужников мерусов, рабов голубой крови она равняется нулю. И сейчас под тяжестью этого нуля померкло все. Нет никаких цветов, кроме голубого и красного — они не исчезают никогда. Нет звуков. Речь матери слышна, словно сквозь толщу воды. Все вокруг заполонила собой одна мысль: «Отныне ты — прислужный рубер». Многие из руберов, что работают днем и ночью, не зная покоя и отдыха, хотели бы попасть в особняки мерусов. Жить, хоть и никем, но в уюте. Без имени, но сытым. Их желания справедливы и, как ни у кого другого, оправданы, но… Мин Юнги к ним не относится. Он никогда этого не желал. В часы, что были продлены до бесконечности голодом. В минуты, проведенные на ветру из лезвий льда. Никогда. Ему ненавистна сама мысль об этом. — Нет! — Юн яростно посмотрел на мать, на глазах которой стояли непролитые слезы. Решение родителей отдать сына в служение к мерусам стало большим ударом, несравнимым с теми лишениями, которые заведомо были присуждены любому руберу. — Сынок, пойми нас. Мы с твоим отцом желаем только хорошего тебе, — женщина сделала шаг навстречу тринадцатилетнему сыну, но тот резко отстранился, пронзая ее взглядом, полным ненависти. — Если бы это было так, я бы не родился вовсе! — прошипел Юнги. — Я знаю, что за меня заплатят деньги. Много денег, — он резко отвернулся, чтобы скрыть слезы горькой обиды, выступившие из покрасневших глаз. — Родной, все не так, — мать потянулась руками к мальчику. — Мы хотим только… — Не трогай меня! — Юн дернулся от легкого прикосновения женщины. — Уйди! — Милый… — Уйди! После недолгого молчания Юнги услышал, как скрипнула и закрылась за матерью дверь. Мальчик порывисто смахнул с лица горячие слезы, но они все продолжали течь. Презренно было любое проявление слабости. Терпим к чужой, но к своей безжалостен. Полный скептицизма и холодной, порой больно-отрезвляющей, рассудительности. В столь юном возрасте Мин казался временами старше своих родителей, хотя бы потому что серебристые волосы поблескивали среди угольно-черных на висках и затылке более частой очередью, чем у отца. Стерев с лица последние следы соленой жидкости рукавом свитера из жесткой шерсти, Юнги подошел к двери и остановился, услышав приглушенный голос своих родителей. — Он возненавидит нас, — едва слышно проговорила мать. — Да. Он и сейчас ненавидит, — низкий бас отца резко контрастировал с тонким голосом женщины. — Однажды он непременно простит и поймет нас, — последовал громкий вздох. — Возможно, никогда его больше не увидим, но мы будем знать, что наш сын живет лучше нас, — под тяжестью его ног заскрипели деревянные полы, и Юн без труда мог представить, как глава семьи медленно расхаживает по крохотной кухне. — С нами его ждут лишь чертовы шахты и постоянный холод. Здесь Юнги никогда не сможет поесть досыта, никогда не заснет, будучи в тепле. И наша любовь ничто, пока у него ледяные руки и ноги… — Отец, — вырвался тихий шепот из уст Юнги. Мальчик, опустив голову, зажмурился, чтобы не дать слезам пролиться вновь, и крепко сжал ручку двери.  — Отец! Спустя считанные секунды дверь распахнулась, и родители встревоженно оглядели поникшего сына. — Юнги. — Я не ненавижу вас, — проговорил Мин с комом в горле, что едва позволял голосу вырваться из него. — Я вас не ненавижу, — громче повторяет он и поднимает глаза на единственных, кому так дорог. — Я… я просто не хочу… не хочу. Голос предательски задрожал, и Юнги замолк, чувствуя, как злосчастный ком в горле душит его, не давая вздохнуть. Тело мальчика, что прибывало в мелкой дрожи, резко притянули к себе, и Юн почувствовал родной запах своей матери. — Мы знаем. Знаем, милый, — всхлипнула она и уткнулась в макушку Юнги, что был почти ростом с ней. — Прости нас, сын, — тяжелая ладонь отца легла на спину мальчика. Несмело подняв руки, Юн осторожно обвил ими хрупкую фигуру матери и спрятал свое лицо у нее на груди, позволяя ткани ее ветхого платья впитать в себя его слезы.

❖❖❖

— Хэй! — над ухом Тэхена прозвучал знакомый голос. — Что у тебя сегодня? — на плечо грубо навалились, от чего Тэ еще немного, и оказался бы лицом в своем супе. — Снова это овощное варево? Ох, я забыл. Попросить что-то другое ты не можешь. Ведь наш Тэхени немой, — последовал громкий смех нарушителя покоя, после чего и вся его свита, состоящая из мерусов исключительно первого и второго порядка, присоединилась к своему лидеру. Тэхен упорно не отводил глаз от ложки в своем супе и еще больше согнулся в спине, пытаясь стать как можно меньше и незаметнее. Лучшим вариантом было бы вообще исчезнуть. Звонкий голос одноклассника все не смолкал, прерываясь хором хохота, но Ким не вникал в суть его слов. Вряд ли они отличаются от того, что он говорил вчера и еще днем ранее, от того, что он говорит весь этот год. Погруженный в свои мысли, которые служили ему своеобразным панцирем, Тэхен не сразу заметил, как группа недоростков оставила его, наконец, в покое. Тяжело выдохнув, Тэ оставил ложку в остывшем супе и убрал руки под стол. Есть теперь вовсе не хотелось. — Почему ты им не ответишь? — прозвучало сзади. Тэхен, неуверенный в том, что вопрос предназначался ему, обернулся. За соседним столом сидел его новый одноклассник, который перевелся примерно месяц назад. В свои первые дни пребывания в этой школе он навел не мало шуму, ведь его лицо часто мелькало по телевизору во время соревнований по восточным видам единоборств среди юных дарований. Тэхен не знает, какое именно место он занял на них, но предполагает, что новичок в тройке первых. — Ты ведь не немой. Я видел, как ты говорил со своим водителем, — в тоне ни намека на усмешку или упрек, и все же Тэ опустил глаза, но не отвернулся, боясь этим рассердить новенького. — Тэхен. Внезапно мальчик оказался рядом с ним, смотря сверху вниз на сидящего. — Тебя ведь так зовут? — Тэхен в ответ лишь неуверенно кивнул. — Чон Чонгук, — назвал свое имя новенький, которое Тэ, конечно же, знал. — Приятно познакомиться, — Чонгук протянул свою руку. Тэхен уставился на ладонь перед глазами и несколько раз моргнул, надеясь, что она волшебным образом испарится. Не долго думая, Чон наклонился и взял чужую руку в свою, крепко сжимая ее пальцами и выжидающе смотря новому знакомому в лицо. Стоит Тэхену заговорить, и станет ясна причина, по которой он учится с детьми, что почти на три года младше его. Причина, по которой не хочет говорить совсем. Причина, по которой стал изъяном в своей идеальной семье мерусов и позором голубой крови. Но упрямый Чонгук все смотрит на Тэхена и руки не отпускает. Отчего Тэ решает покончить с тем, что в любом случае непременно произошло бы, как можно быстрее. Нет смысла тянуть. Одним источником издевок станет больше, но когда их и без того не мало, это уже не имеет значения. — М-мне т-тоже п-при-приятно, — не выдержав взгляда Чонгука, с трудом проговорил Тэхен. Да, он заикается. Начав говорить довольно-таки поздно, Тэхен не обрадовал родителей своей речью, которую они так ждали. Для отца он не существует, матери же не хватает терпения выслушать сына, как бы коротко он не пытался ей что-то сказать. Единственным, кто лояльно реагирует на недуг мальчика, является старший брат. Сокджин уже закончил обучение в школе и поступил в военное училище. Решив пойти по стопам отца, он избавил Тэхена от этой участи. И за имением достойного наследника, глава семейства хоть и не замечал младшего сына, но не ненавидел. Тэ хотел было вырвать свою ладонь из рукопожатия, готовый к новой порции усмешек, но его руку только крепче сжали, на что он удивленно поднял глаза на стоящего: Чонгук улыбался. Эта улыбка была первой такой. Такой, какой ему никогда не улыбались его сверстники. Это была просто улыбка. Самая обыкновенная, но так редко она адресовалась Тэхену лично, что поверить в это удалось не сразу. На новую попытку Тэхена высвободить свою руку, Чонгук, ободряюще глядя в карие глаза напротив, только шире улыбнулся: — Не отпущу.