Кровь цвета неба

      Еще один глубокий вздох, и Чонгук стучится в кованую дверь, которую ему тут же открывают, так как о посетителе давно знают из камер видеонаблюдения. Дворецкий вежливо поклонился гостю, пропуская юношу во внутрь. — Господин Чонгук, — здоровается рубер и закрывает за ним дверь. Чон оборачивается на молодого мужчину, что, возможно, всего на лет пять старше него. Поняв, что гость смотрит на него, дворецкий снова поклонился, ожидая какого-нибудь приказа, и не торопится разгибаться. — Санхек, я просил не называть меня так, — Чонгук улыбается и делает шаг к дворецкому. — Господин, — взволнованно поговаривает рубер, кидая на него мимолетный взгляд. — Прошу, Вам не должно называть рубера по имени. Чонгук обнажает ровный ряд зубов в веселой усмешке и кладет руку на плечо дворецкого. Он наклоняется к его лицу, так как тот все еще стоит, согнув спину. — Санхек, Санхек, Санхек, — тараторит Чон, открыто улыбаясь руберу. — Санхек? Рубер поднимает на гостя взгляд, и уголки его губ изгибаются в слабой улыбке. Он вспоминает, как Чонгук впервые спросил его имя год назад, когда Санхек прибыл служить в этот дом, и его сердце греет благодарность за теплое отношение к нему. — Тэхен у себя? — спрашивает Чон, направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж. — Да, госпо… — дворецкий резко прерывается на полуслове, словив на себе неодобрение Чонгука. — Он у себя, — исправляется рубер, опуская привычное «господин» в обращении. — Он будет рад Вас видеть, — говорит он напоследок, и Чон на секунду замирает. — Надеюсь, — тихо шепчет он, после чего возобновляет шаг. Встав перед дверью в комнату Тэхена, Чон вдруг поднял руку, чтобы постучаться, хотя он никогда подобного не делал, бесцеремонно врываясь в личное пространство друга. Но за миллиметр до деревянной поверхности останавливается и сжимает пальцы в кулак. Волнение охватывает его с каждой минутой все сильнее, вынуждая нервно сглатывать и давать себе мысленные пинки. Бесшумно открывая дверь, Чонгук медленно заходит в комнату и глазами сразу же натыкается на спину меруса, что сидя на полу, склонился над чем-то у себя в руках. Слова застряли где-то в горле, не осмеливаясь прозвучать в тишине голосом. И так, кажется, Чон стоит довольно долгое время, но на самом деле не проходит и минуты, когда он, прочистив горло, заставляет спину Тэхена вздрогнуть от неожиданности. — Ты никому не сказал, — тихо говорит Чонгук, радуясь, что слова звучат куда более уверенно, чем он сейчас себя чувствует. Тэхен сжал в руках металлический каркас, что мастерил для своей будущей скульптуры. От этого голоса нервы тут же напряглись, подобно натянутой струне. Мерус готов был то ли кинуться к другу с объятьями, то ли замахнуться на него и подпортить вид его красивого лица. Взглянуть на Чонгука не хватило смелости, так как он боялся своей реакции, о которой и сам был сейчас в неведении. От этого Тэхен вновь принялся изгибать каркас нужным образом, пытаясь придать себе спокойный вид. — Ты знал, что не скажу, — отвечает Тэ и слышит несколько шагов в свою сторону. — Знал, — утвердительно кивает Чонгук. — Но от чего-то боялся все равно, — говорит он, будто самому себе. Конечно, не бояться в таком положении — безумие. И услышав что-то подобное, столь непривычное от него, Тэхен чувствует, как все начинает бушевать в нем с новой силой. Злость. И она не оттого, что друг не рассказал о своей природе раньше: Чонгук, очевидно, не мог этого сделать, ведь жизней, зависящих от этой тайны было много. Может это злость за то, что Чон пришел слишком рано, или поздно? Возможно на себя: неспособность разобраться в своих чувствах неимоверно раздражала. Как же Тэ хотел, что бы тогда он не задел его тем ножом, что бы не знал об этом всем. — Твой подарок в тот день доставили, — Чонгук приближается ближе. — Я поставил его в своей комнате, он прекрасен. Спасибо. Складка, что залегла меж бровей Тэхена, его напряженная челюсть, упрямо устремленный в свою железяку взгляд — все это превращало его уверенность во что-то непонятное, похожее на жалость к самому себе, потому как отнюдь не уверенность держит его в этой комнате, а тающая надежда — не оказаться снова отвергнутым. — Тэхен, — он тихо зовет его, встав перед ним, пока тот все также не желает поднимать на него глаза. — Теперь, когда ты знаешь кто я… — Да, ты рубер, — перебивает его мерус, чрезмерно выгнув металл в своих руках, но не обращая на свою ошибку внимания. Тон его глубокого голоса так холоден, что своим острием льда он проникает в самое сердце. Чонгук болезненно морщится и сжимает от нахлынувшей ярости кулаки. Это нежелание Тэхена взглянуть в глаза выводит из себя, и младший, наклонившись, грубо хватает друга за подбородок, обращая его лицо к себе. — Я — Чон Чонгук, — со злостью проговаривает он, глядя в широко распахнутые глаза Тэхена. — Ты — Ким Тэхен. И это единственное, что важно. Разве нет? Да, он Чон Чонгук, и лицо его так близко. Вот карие глаза, что смотрят так прямо, и нет в них и намека на сомнения, как всегда. Губы, вкус которых никак не выйдет из памяти, и крохотная родинка под ними. Такое родное, хоть и без улыбки, что, кажется, стала однажды такой же важной чертой лица, как глаза и губы. Думал ли Тэхен, что увидев его лицо, он сразу поймет, что не видеть его он не сможет, что уже был обречен на проигрыш. Мерус молчит, и Чон, не дождавшись желаемого «да» в ответ, отпускает его, резко разворачиваясь и тяжело дыша. «Тебе ведь все эти годы нужен был лишь один человек. И не важно: другом он будет или кем-то более. Ох, нет, Тэхен. За тебя давно все решил тот заикающийся мальчик, что решил навсегда остаться в жизни Чонгука», — звучит свой же голос в голове меруса. — Ты поцеловал меня тогда, — поднимаясь на ноги, говорит Тэхен, и это явно не то, что ожидал услышать Чонгук, поэтому он оборачивается, хмурясь и глядя на старшего через плечо. — Ты был не против, — утверждает Чонгук, будто оправдываясь. — Не против, — на выдохе произносит Тэхен и смотрит взволнованно, словно только что решился на что-то безрассудное. Чонгук оборачивается к мерусу всем телом, пронзая его недоверчивым взглядом. В судорожно сжавшихся пальцах Тэхена, в его сбитом дыхании и в полураскрытых губах, что он нервно облизывает, есть что-то затягивающее. Расстояние между ними будто накаляется ожиданием чего-то неизвестного и, абсолютно точно, недозволенного. Недозволенного, но того, на что уже решились за не имением другого выхода, за не имением желания поступить как-то иначе. Чон сокращает пространство между, и чем меньше его становиться, тем тяжелее Тэхену дышится. Легкие отказываются принимать в себя воздух, кружа голову и лишая последнего шанса прийти в себя. Жалкие сантиметры остались меж их телами, но Чонгук жестоко неподвижен и выжидающе напряжен. Оставив мизерное расстояние и распаляя воздух вокруг них своим горячим дыханием, рубер отдал право на последний шаг Тэхену. И мерус, позабыв о смертном мире за окнами его комнаты, поддался вперед и мягко прильнул к губам Чонгука, с четким осознанием того, что безмерно по ним скучал. Кожей спины Тэ ощущает жар ладоней, что притягивают к себе теснее, чувствует крепкое тело, которое никогда прежде не действовало на него так, как сейчас. Происходящее растворяется в крови будоражащей взвесью, распространяясь по венам и оседая внизу тягучей негой. Чонгук впивается в мягкие губы меруса все настойчивей, и слабо улыбается в поцелуй, когда Тэхен, запутавшись пальцами в волосах на затылке, притягивает его к себе еще сильнее. Сердце бешено стучится в грудь, и, кажется, оно вот-вот пробьет ее, не сдержав в себе неуемный поток трепетных ощущений. Зарывшись носом в волосах Тэхена, младший крепко обнимает его за шею и успокаивает всего себя. Взглянуть в глаза друг другу не дает неловкость, но оба хладнокровно топят ее, привыкая к новой нити отношений, что привилась к узам их долголетней дружбы. Вдохнув в себя приятный запах Тэ, Чон тихо смеется, щекоча кожу головы. — Черт, Тэхен, я ведь должен был отвалить от тебя,  — говорит он, пуская по телу короткие вибрации, которые Тэ чувствует, будучи прижатым к нему. — Должен был отказаться от тебя еще давно. Звучит так, будто Чон добровольно проиграл чему-то внутри себя и только сейчас осознал, насколько масштабный характер несут его чувства. — Самоуверен, как обычно, — басит старший, уткнувшись лбом Чонгуку в плечо. — С чего ты взял, что кто-то дал бы тебе это сделать? Рубер благодарно улыбается, но понимает, что если бы он решился, все было бы возможно. Но решиться на такое он не смог бы, сейчас не сможет — это точно. В душе поселилось долгожданное спокойствие и легкость. Тэхен обо всем узнал, принял, и Чон всем существом надеется на то, что проявив свою эгоистичность во всей красе, плата за это будет не столь высокой. Хотя именно в эту минуту, когда в руках теплый Тэхен, а губы все еще горят от сладкого поцелуя, кажется, что любую цену он готов за это заплатить. — Тэхен, — зажмурившись, Чонгук стискивает в кольце рук податливого меруса и шепчет: — Ты должен мне пообещать. Что бы не случилось, ты сделаешь вид, что не знал о моем происхождении. Что бы не случилось. — Ничего не случится, — уверенно говорит Тэхен, боясь даже думать об этом «что бы». — Знаю, конечно, не случится. Но все равно, — Чон, взяв старшего за плечи, отстранил от себя и требовательно посмотрел в его серьезное лицо. — обещай. — Обещаю.

❖❖❖

Чимин не спит. Запрокинув голову на спинку кресла, он закрыл глаза, слыша тихое передвижение служанки по комнате. Обычно слуги делали все необходимое во время отсутствия хозяина, но всю эту неделю им приходится вздрагивать от любого движения меруса, что заперли тут. Пак надеялся на то, что мать освободит его с прибытием отца, но он, по-видимому, задерживается. С каждым днем Пак становится все более раздраженным, от чего страдают все, кто имеет несчастье встретится с ним, принося подносы с едой и докладывая о распоряжениях матери. Такое состояние медленно сменяется на депрессивно-отрешенное несколько раз за сутки. Чимин практически ничего не ест, и только сосущая болезненность в животе вынуждает иногда пережевывать что-то, не чувствуя вкуса. Служанка роняет какой-то предмет на пол, который звонким лязгом проезжается по слуху взвинченного меруса. Подняв голову, Чимин пронзает леденящим взглядом виновного и обнаруживает, что все это время, в комнате находилась не служанка, а прислужный рубер матери. — Простите, господин, — кланяется женщина и в таком же положении начинает потихоньку двигаться к двери. — Стой, — приказывает Пак и смотрит на рубера несколько иначе, чем прежде, если не учитывать его раздраженного состояния. Иначе, потому что Чимин теперь знает, как ее зовут. Юнги назвал ее имя в тот злополучный день, перед тем как его увели. Джиюн. И раз она находится круглосуточно рядом с матерью, то именно она нужна была мерусу. — Где она? — спрашивает Пак, зная, что Джиюн поймет, что речь о матери. — Госпожа внизу, — отвечает женщина, чуть разогнув спину. — Подойди, — Чимин пытается придать своему голосу доброжелательность, но напряженный взгляд уставших глаз, под которыми залегли темные круги, больше походит на взгляд больного человека. Женщина быстро оказывается перед сидящим мерусом, ожидая дальнейших распоряжений. — Сядь, — юноша указывает на кресло напротив и, глядя на сомнения рубера, нетерпеливо добавляет: — Джиюн, пожалуйста, сядь. Услышав свое имя из уст меруса, Джиюн несколько мгновений пораженно смотрит в глаза Чимину, после чего, будто опомнившись, опускает глаза. Она, как и попросили, садится на самый край кресла, несмело заправляя прядь потускневших волос за ухо. — Ключ от моей комнаты сейчас ведь у тебя, верно? — начинает Чимин. — Да. — Ты можешь его оставить мне, он у тебя отдельный? — спрашивает юноша, надеясь на положительный ответ. — Простите, господин, но мне нужно вернуть ключ госпоже Пак, как только я спущусь, — быстро проговаривает женщина, виновато потупив взгляд. Следует тяжелый вздох и недолгая тишина. — Мне нужно его увидеть, — тихо говорит Чимин, откидываясь на спинку кресла. — Юнги, — колеблясь, начинает Джиюн, — Вам не нужно беспокоиться о нем, он идет на поправку. Чимин переводит взгляд с потолка на женщину, ожидая продолжения. — Он один раз спускался вниз в ванную комнату слуг за это время… — Я знаю только о переломах, — перебивает ее Пак. — Как именно он пострадал? — Правая рука: перелом и порванные связки всех пальцев. Так сказал доктор, — практически шепотом отвечает Джиюн, вздрогнув от яростного вздоха меруса. — Джиюн, — подрывается Чимин, глядя ей прямо в глаза. — мне нужно его увидеть. Время, кажется, совсем не идет. Чимин в очередной раз смотрит на часы и нетерпеливо ходит в комнате из одного угла в другой. Уже поздно, шумы с первого этажа потихоньку стихают, и мерус в ожидании прислушивается к каждому шороху за дверью. В комнате не горит свет, но холодное свечение луны мягко озаряет помещение настолько, что Пак может различить любые предметы без труда. Наконец, слышится, как в замочную скважину вставили ключ и резкий щелчок, показавшийся слишком громким в тишине спящего дома. Джиюн заходит в комнату, и Чимин торопится подойти к ней. — Она уснула? — Да, господин. К счастью, госпожа Пак сняла охрану, Ваш отец приедет через день. — Хорошо, — кивает Чимин и выходит в коридор, освещенный настенными лампами, тут же направляясь в комнату Юнги, до которой всего несколько метров. — Господин, — шепчет Джиюн, когда тот уже подходит к двери. — Я вернусь за пару часов перед рассветом. — Да, — мерус пытается улыбнуться ей, но выходит неубедительно, поэтому он возвращается к ней и кладет руку на плечо. — Спасибо, Джиюн, — искренне благодарит Чимин, на что женщина, смутившись, наспех поклонилась и ушла. Юноша медленно опускает ручку двери, не внимая на внутреннюю дрожь, и, приоткрыв дверь, тут же сталкивается взглядом с Юнги, сидящем на кровати. Чимин насильно проталкивает обратно образовавшийся при виде рубера комок в горле и проходит под пристальным наблюдением в комнату, закрывая дверь. Мерус не может оторвать глаза от любимого лица, опираясь о стену позади него. Ноги не держат, и тяжесть в горле снова не дает сказать и слова. Чимин только скользит глазами по ссадинам и багровым синякам на бледной коже лица. Из-под ворота кофты виднеются полосы ожогов, стремящиеся к шее, правая рука, перевязанная по локоть, обездвижена и подвешена на ленте ткани. Разбитые губы с гематомой у угла рта плотно сжаты. Сердце содрогается в от увиденного и тонет в боли, в бесконечной безысходности, в собственной беспомощности. Поджилки ног трясутся и едва держат меруса в вертикальном положении. А Юнги будто видит перед собой только стену: ни злости, ни ярости в нем нет — это пугает только сильнее. — Ты не должен тут находится, Чимин, — без эмоций в голосе проговаривает Юнги, но Чимину и этого достаточно для того, чтобы почувствовать, как первые дорожки слез пролегли на скулах и щеках. Юнги смотрит неотрывно на отощавшего меруса у двери и не испытывает совершенно ничего, как и во все предыдущие дни. Подобно пустому сосуду, от него, казалось, ничего не осталось. Он молча наблюдает за тем, как Чимин, покачиваясь на ватных ногах, подходит к нему ближе, но и тогда Юн не поднимает на него глаз, когда тот останавливается в шаге перед ним. Рубер все еще ничего не чувствует, глядя на опускающегося на колени меруса, на его наполненные болью и слезами глаза. Бледные губы Чимина едва заметно подрагивают, кажется, он хочет что-то сказать и опускает свои ладони на бедра Юнги, согнувшись в плечах. — Юнги, — сдавленно стонет Чимин, подползая на коленях вплотную к ногам рубера. — Прости. Нечто внутри Юнги зашевелилось, чуть ощутимо дергая за струны эмоций, и он передернулся от этого противного чувства. — Прости, — повторяет мерус, давая волю слезам и укладывая голову на коленях рубера. Юн боится пошевелиться, через ткань брюк он чувствует обжигающее дыхание Чимина и руки, что обняли за ноги. — Я так виноват, — сквозь беззвучные рыдания давит мерус. — Юнги. Что-то остро кольнуло в груди, и рубер сжал в левой руке покрывало на кровати, сопротивляясь боли, что пробудилась вновь. Чья это боль? Ни в чем неповинного Чимина или своя? Хочется оттолкнуть глупца, что взял на себя все, чего он не совершал. Спрятаться от его сокрушающего сочувствия, что посмело пошатнуть ту устойчивую отрешенность. Жар от прижавшегося к ногам Чимина поднимается вверх по телу, вызывая ниоткуда взявшееся отчаянье. У Юнги словно отняли воздух, и все клетки, в которые он заковал свои чувства необратимо крушатся, высвобождая все наружу. «Все это время я держался, что же теперь?» Взгляд возвращается на темную макушку на коленях, но она отчего-то расплывается в глазах, пока соленая капля не оказывается в черных волосах Чимина прозрачной жемчужиной. «Только не это. Нет». Одной рукой Юнги грубо отталкивает от себя меруса и тут же укладывается на кровать, отвернувшись к стене. — Чимин, уходи, — голос предательски дрожит и Юн надеется, что это осталось незамеченным. Но Пак слышал эту дрожь, видел блеснувшую на свету лампы мокрую полосу на лице Юнги. Чимин готов на все, но уйти сейчас он не в силах. Щемящая резь в глубине разрывает все на части. От этого хочется избавиться самому и избавить от этого Юнги. Оно не прошло с течением бесконечных часов в одиночестве, эту боль предпочтительней пережить вместе. Поэтому мерус подходит к кровати и ложится рядом с замершим на покрывале рубером, обхватывая туловище рукой и прижимаясь лицом к спине Юнги. Старший здоровой рукой предпринимает попытку разомкнуть объятья, но Чимин только ближе прильнул, дыша где-то между лопаток. — Я не буду смотреть, — обещает Чимин и крепко смыкает глаза, от которых Юнги так старается спрятать свои слезы. — Не гони меня, Юнги. Юн замирает и позволяет горячему телу позади него прижаться теснее, он закрывает глаза, но слезы все текут, и сопротивляться им нет сил. Тепло Чимина окутывает его, и рубер облегченно вздыхает от ее исцеляющей волны, будто пробыл до этой минуты в глыбе льда. Спустя время сон медленно обволакивает сознание Юна, дыхание становится ровнее, и теперь ненавистна даже мысль о том, что Чимин может уйти, забрав с собой столь желанную безмятежность. Юнги впервые засыпает так легко.