Кровь цвета неба

      В густой тени забытья так умиротворенно: без мыслей, без холода и боли. Но оно не так гостеприимно, как хотелось бы, поэтому вскоре тебя выпроваживают за дверь, возвращая в безумный своей жестокостью мир. Лежа на полу в том же положении, что и пришел в себя, Юнги не хочет открывать глаза. Или не может? Сейчас для рубера это стало одним и тем же: на все нет желания, нет мочи. Тело подобно просто массе чего-то нежизнеспособного, наполненного тупой и постоянной болью. Оно вдруг стало невыносимо тяжелом и неподъемным, невозможно и пальцем шевельнуть. Правая рука и вовсе будто не его, она лежит в неестественном положении со скрюченными пальцами, вследствие порванных связок на каждой фаланге. Лучше бы Юнги не видел этого перед тем, как потерять сознание. Лучше бы, не приходя в это ущербное сознание, сдохнуть.       Сколько прошло времени, Чимин не знает. Примерно сутки, наверное, так как за окном снова наступило утро. Или оно уже второе? Сидя на полу у кровати, мерус смотрит в никуда, изредка моргая и меняя положение тела. Пытаться выбраться из комнаты он перестал, когда сорвал с двери многострадальную ручку, а с той стороны приставили охрану. Несколько раз ему приносили поднос с едой, который после заменяли на новый, такой же нетронутый. Слезы иссохли окончательно, оставив после себя звенящую пустоту и давящую боль в висках. Ненависть к себе, к своей голубой крови и всему связанному с собой медленно вгрызалось в глотку, и только она заставляла дышать дальше. Пожирать самого себя, уничтожать и пропитывать каждую клетку тела отвращением к самому себе — странно, но только это дает хоть какое-то право Чимину жить. Так он решил сам.       Раздался тихий стук в дверь, оставшийся без внимания меруса, и в комнату заходит старый мужчина, совершенно седой, в очках с толстыми стеклами. Он бегло оглядывает помещение и останавливается на молодом человеке, что сидел на полу с вытянутыми ногами, опираясь спиной о кровать. Его глаза обращены куда-то перед собой, но, кажется, они не видят ничего. Черные волосы скрывают едва ли не пол лица, беспорядочными прядями спадая до скул. С костяшек рук содрана кожа, где вместо нее синеватые корочки крови. Ее следы пятнами также имеются на ночной рубашке и штанах меруса. — Господин, — из-за спины старика появляется Кито. — Мы привели к Вам врача. Услышав знакомый голос, Чимин тут же пришел в себя. Устремив гневный взгляд на Кито, Пак подорвался с места, и никто не успел даже моргнуть, как молодой мерус уже сжимал горло придворного в своих пальцах. — Что ты с ним сделал?! — вполголоса шипит Чимин, готовый убить сейчас кого угодно. — Это ведь был ты? Кроме тебя некому. Старик пытается оторвать меруса от придворного рубера, но тот скорее задушит его, чем отпустит. — Господин, я лишь выполнял приказ Вашей матери, — сквозь кашель и хрип оправдывается Кито, схватившись за держащие его руки. — Не ври мне! — рычит Чимин, полностью перекрывая воздух придворному. — Господин, прошу Вас, — умоляет Кито, у которого пошли слезы из глаз, а лицо приобрело багровый оттенок, но Пак неумолим. Старик додумывается позвать охранников, громко стуча в дверь, и только тогда придворного спасают из рук взбешенного меруса. Кито остервенело откашливается и жадно вдыхает кислород через рот, в ужасе глядя на скованного двумя охранниками Чимина, которого никогда таким не видел и не ожидал увидеть. Не желая больше рисковать, он покидает комнату, оставляя захлебывающегося яростью меруса доктору. — Тот, о котором Вы говорили, — пожилой доктор говорит тихо, но его обращение к Чимину не остается не замеченным. — Возможно это о нем шла речь, как о втором человеке, которому я должен помочь в этом доме. Мерус дергается и скидывает с себя руки охранников. — Убирайтесь, — отдает он приказ, и те, колеблясь, все же оставляют двоих наедине. — О ком Вы говорите? — недовольно спрашивает Чимин, обращаясь к старику и не думая придерживаться вежливого тона. — Сегодня утром ко мне позвонила Ваша мать и просила приехать сюда, так как Вы, по неизвестным мне причинам, лично в больницу явиться не можете. Я, конечно же, отказать не мог, — доктор говорил размеренно и спокойно, что немного раздражало меруса. Хотелось растормошить старика и заставить его говорить быстрее, но Чимин только обреченно вздыхал. — Чуть позже поступил звонок от вашего придворного, и он сообщил, что нужно будет взять еще материалы для второго пациента, личность которого мне до сих пор не ясна. — Второй? — Пак встрепенулся и нетерпеливо заглянул доктору в его лицо. — Что они о нем сказали? Он сильно пострадал? Старик несколько секунд смотрел в глаза меруса своим замутненным немалыми годами взглядом и, подняв с пола свою большую сумку, направился к креслу. — Отвечайте, я не… — Молодой человек, сядьте, — опустившись в кресло, врач указал на место напротив. — Чем дольше мы говорим, тем больше мы оттягиваем время моего визита к тому, о ком Вы так беспокоитесь. Отмечая правоту доктора, Чимин тушит в себе бушевавшие чувства и садится, как просил старик. Он не сопротивляется, когда врач берет его за руки и осматривает поврежденные костяшки. — Ох, ну тут нечего делать, вижу, это и Вас совершенно не волнует, — проговаривает старик, кивнув на руки меруса. — Думаю, мази и повязки будет достаточно. Медлительность доктора выводит из себя, но торопить его бесполезно, поэтому Пак терпеливо ждет, пока тот возится с его руками. — Кем он приходится? — переходит к делу старик заканчивая накладывать марлевую повязку. — Прислужный рубер, — немедля отвечает Чимин, на что доктор на мгновенье замер, а седые брови сошлись в переносице. — Мне, как мерусу третьего порядка, не дано знать, какого это иметь прислужного, однако Ваше беспокойство о ком-то из руберов удивляет. — Будь Вы мерусом первого или второго порядка, понять меня не смогли все равно, — холодным тоном говорит Чимин и встает с кресла. — Потому что все мерусы, вне зависимости от порядка, совершенно забыли о том, что имеют все, только потому как руберы не имеют абсолютным образом ничего. — Не стоит произносить такие речи, — предостерегает старик и с высказанным, конечно же, согласиться не может. — Это может быть опасно. Чимин хотел было ответить, но передумал и, отвернувшись от него, наткнулся взглядом на рояль. — У него, как я понял, имеются переломы, — прерывает тишину доктор. — Меня попросили взять все необходимое для этого. В груди молодого меруса что-то болезненно сжимается, хотя он знал все это почти наверняка. Из губ вырывается судорожный выдох, а слезы, которых, казалось, уже нет, вновь обжигают глаза. — Сделайте для него все, — Чимин оборачивается к старику. — Все, что необходимо. Прошу. — Для врача нет мерусов и руберов, когда человек нуждается в помощи, — уверяет его доктор и сам твердо верит в свои слова, пока не сталкивается с тяжелым взглядом юноши, в глазах которого стояли слезы. — Ложь, — проговаривает Чимин с горькой усмешкой на губах. Старик выходит из помещения, и через некоторое время со стороны комнаты рубера до Чимина доносится голос Юнги, его стоны и просьбы оставить наконец в покое. Снова боль, его Юнги вновь испытывает боль, которую мерус перенимает на себя, дрожа от ее бесконечности и проклиная все оттого, что руберу это никак не поможет. Взгляд возвращается к роялю, что во всем повинен, так же как и не виновен в этом всем. Но это уже не столь важно, и Чимин хватается за стул перед ним. Мерусы, их особенность, прирожденный талант, превосходство, как и вся их жалкая жизнь — все это… — Ложь! — деревянный стул разлетается в щепки, оставляя на полированной поверхности черного рояля лишь белесоватые царапины. — Все это ложь.

❖❖❖

«Все это ложь». Мысль проносится в голове, отпечатываясь намертво нестираемым шрифтом в пошатнувшемся сознании Тэхена. Глядя на рубера, что разгружал грузовик с товаром, Ким представляет на его месте Чонгука. Своего друга, которого еще два дня назад считал достойнейшим из мерусов. Тот, кто известен своими спортивными успехами, но самое главное: тот, без которого не было бы того Тэхена, что сейчас сидит на скамейке в парке. Именно сейчас он не находился бы здесь. Где бы он был? Занимался бы тем, чем хочет заниматься? Все еще заикался бы? Был бы тем, над кем все еще смеются и издеваются в школе? А тот, за которым Тэхен наблюдает сейчас, кто едва успевает стереть со лба пот рукавом своей изношенной рубашки, кого в нем задавило клеймо с надписью «рубер», что поставили на нем мерусы? Возможно он, как и Чонгук, спортсмен? Может врач от бога? Или же писатель, что оставил бы на века свое слово в книжном переплете? Воспоминания и, на первый взгляд, ничем не примечательные детали всплывают в памяти Тэхена. Тот день, в который Чон подрался с мерусом первого порядка из-за его прислужного рубера, вследствие чего его исключили из школы. Отношение его самого и родителей к слугам и ко всем руберам в целом. Их с Тэ маленькая шалость во дворе его дома, которая закончилась ранением ноги, быстрое исчезновение Чонгука, неловкие оправдания матери Чона, его перевязанная лодыжка на следующий день и широкая улыбка на лице. Все это время в Чонгуке текла алая кровь. И что бы изменилось, если бы Чонгуку и в этот раз удалось скрыть свою природу от Тэхена? Определенно, все изменилось бы, даже если бы Тэхен не узнал в тот день об этом. Потому что сердце все еще учащенно бьется в груди, стоит только вспомнить о мягкости губ Чонгука. На своих губах он помнит их тепло и сладость. Тэ тяжело вздыхает и прячет лицо в горячих ладонях. Почему все не так? И именно Чон Чонгук оказался рубером? Зачем он поцеловал его в тот час? Почему Тэхену это понравилось? Отчего так хочется еще? Это неправильно, все ошибка. Столько вопросов, и не единого ответа. А может не стоило задаваться ими вовсе? Или же задать самому себе самый важный, ответ на который тут же избавит от предыдущих? «Сможешь ли ты без Чонгука?»

❖❖❖

— Сынок, что такое? — мать Чонгука озабочено провела ладонью по лбу сына, пока тот ковырял вилкой в еде. — Ты снова не ешь. — Мам, да не болен я, — улыбнулся женщине Чон. — Все в порядке, просто аппетита нет. — Если мой сын не хочет есть, то в порядке далеко не все. Неужели вечеринка настолько неудачно прошла, что ты второй день сам не свой, — она подтолкнула тарелку еще ближе к сыну. — Ешь. — Да уж, будь добр, ешь, — в столовую комнату вошел глава семейства. — Тем более мне отказали в равиоли, в пользу твоего любимого блюда. — Не жалуйся, — строго посмотрела на мужа женщина. Отец сел рядом с Чонгуком и подтянул тарелку перед ним к себе. — Ну, если ты не хочешь, — протянул мужчина и взялся за уже вилку, но его шлепнули ладонью по спине, отчего он резко выпрямился. — Дорогой! Он же ест! — возвращая обед сыну, негодовала мама. Она отвернулась к плите, чтобы подать блюда и отцу, пока тот тем временем дает подзатыльник сыну. Чонгук на это только рассмеялся и принялся за обед. — Отец, — неуверенно начинает Чон, когда тарелки опустели, и мать разлила по чашкам ароматный чай. — Да? — откликается мужчина, не отвлекаясь от газеты, что начал читать. — Ты никогда ничего не хотел мне сказать? Чон старший смотрит на сына вопросительно поверх газеты и, немного подумав, откладывает их в сторону. — О чем ты? — Может, иногда, когда ты смотришь на меня, тебе хочется что-то мне сказать? — Чонгук хмурится, так как подобрать верные слова очень трудно. — Это так заметно? — нахмурившись, отец озадаченно взглянул на жену и вновь посмотрел на сына. Чонгук напрягся от услышанных слов и сжал горячую чашку с чаем двумя руками, а глаза уткнулись в дымящую поверхность темной жидкости. Рубер хотел услышать правду, но слишком поздно понял, что к ней не готов. — Я ведь просила тебя! — стала причитать мать и, встав позади сидящего Чонгука, положила ладони на его широкие плечи. — Я старался! — оправдывает себя мужчина и немного повышает тон. — Но не могу этого понять! — Сколько можно объяснять? Вся молодежь сейчас так делает. Ты телевизор смотрел? У нашего сына еще не сильно бросается в глаза. Чонгук в недоумении поднял глаза на отца, который полностью увлекся разговором с матерью. Родители говорили совершенно о другом, хотя вопрос, как казалось Чону, был об очевидном. — А чем не устраивает черный цвет волос? Женщина собиралась уже ответить, однако Чон младший вдруг поднялся со стула и обнял мать, целуя в теплую щеку. — Мам, ты же знаешь, что я тебя люблю? — демонстрирует Чонгук ей свою очаровательную улыбку, чем вызывает смущение матери и шлепок от нее по плечу. — И кто тут главный отрицательный персонаж? — проговорил ровным тоном отец. — Конечно же, я, — показательно развернув газету в руках, мужчина уткнулся в статью о вредителях овощных культур. Сын лишь пуще рассмеялся и взял со стола газету, что отец читал ранее. — Ты не ту взял, пап, — Чонгук стянул с рук мужчины бумаги и всунул нужную газету, зачем-то подмигнув при этом. — Или ты собрался заняться садоводством? — воодушевление лилось через край, и все страхи отступили, возвращая былую уверенность в себе. — Я пошел, — уведомил Чон, направляясь к выходу. — Куда? — К Тэхену, — ответил Чонгук и улыбнулся собственным мыслям. Сейчас это казалось самым верным решением. Время, которое он дал своему другу, для принятия того факта, что он рубер, оказалось, на самом деле, отсрочкой, что Чон дал себе, чтобы набраться смелости самому. А Тэхен? Тэхену время не нужно, потому что Чонгук не даст ему выбора. — Этот засранец подмигнул мне, — усмехнулся отец, когда тот исчез за дверью. — В меня пошел.