Всем нравится садизм

Если когда-то и бывали плохие дни в жизни Гермионы Грейнджер, то настал тот момент, который переплюнул всё, происходившее до этого. Этот был буквально худший семейный сюрприз на свете, какой не снился ей и в кошмарах. После битвы за Хогвартс друзья девушки остались в школе, чтобы помочь с восстановлением окрестностей, а сама Гермиона поспешила к родителям, которым, как оказалось, уже успели снять заклятье стирания памяти. Воодушевленная и с предвкушающей улыбкой, она вошла в родной дом с букетом пышных лилий, которые, как она знала, так любила мать, и с тортом в руках. Перед глазами первым делом возник накрытый в гостиной стол. За столом сидели отец, незнакомая женщина и молодой человек примерно её возраста, по-семейному беседуя за десертом. По тому, как отец нежно держал в своей руке руку незнакомки, возникло ощущение, будто Гермиона попала в чужой дом. Будто она не писала родителям, что будет через несколько дней. «Я точно не ошиблась дверью?» — вот та абсурдная мысль в голове волшебницы, которая привела её в ступор. Вторая же: «Что за чёрт тут творится?!» — быстро помогла прийти в себя.  — Гермиона! — заметив, наконец, свою дочь, отец поднялся. Стул под ним пронзительно проскрипел по полу. Вместе с ним поднялась и женщина. И так высокого роста, на своих каблуках она на целую голову была выше мистера Грейнджера, и от этого картина происходившего казалась ещё нелепее. На женщине было вечернее чёрное платье, отец Гермионы тоже принарядился - серые брюки и пиджак, в которых дочь не так часто могла увидеть своего отца, были отлично выглажены и отстираны. Это только значило, что он внимательно относился к своему внешнему виду, находясь рядом с этой прекрасной незнакомкой. На ее красивом бледном лице застыла скромная улыбка, от которой у Гермионы в голове возникло лишь еще больше вопросов. Возмутило даже не то, что незнакомые люди ели в её родном доме, а отец нежно поглаживал руку незнакомой женщины, словно знал её целую вечность. А то, что парень, сидевший за столом, развалился на её любимом стуле на колесиках, закинув ногу на ногу, и спокойно перелистывал каналы по телевизору, не обращая никакого внимания на возникшую неловкую ситуацию.  — Это Кэйтлин, — отец произнёс это с натянутой улыбкой и видом ожидающего выговора человека.  — Кэйтлин, значит, — Гермиона вздёрнула подбородок, как будто без проблем приняла эту информацию к сведению. Но нет. Хуже этого могло быть только то, что она не знала, где находится её родная мать. Что такого могло произойти, что под заклятьем «Обливэйт» её родители расстались, а дочери об этом сообщить забыли? Теперь, как бы ей, тихой и застенчивой прежде Гермионе, ни хотелось устроить скандал, ей нужно было задать лишь один вопрос, на который она жаждала ответа: — Где мама?  — Прости, что не сообщил тебе раньше… Всё перемешалось... Запуталось. Когда заклятье было снято, — на этих словах Гермиона вытаращила глаза, потому что говорить о таких вещах на глазах у маглов было запрещено, — мы осознали всё наше положение. Мы уже не чувствовали себя такими счастливыми, как раньше. И наши чувства не вернулись. Вот только твоя мама… Гермиона всё ещё пристально вглядывалась в Кэйтлин. Женщина стояла за отцом, но отчаянно делала вид, что не слышит, о чём идёт речь. Она отвернулась от беседующих отца и дочери и стала с интересом разглядывать обстановку, как будто тут ни при чём. Разглядывала стены, потолок, фотографии с бесконечно пустыми пространствами (Гермиона на них так и не вернулась), каналы, которые перелистывал парень. Ее проницательные зеленые глаза, похожие на два изумруда, словно видели все, кроме самого интересного.  — Что «моя мама»? — Гермиона отвела взгляд от Кэйтлин и вновь взглянула на мистера Грейнджера. Она попыталась исправить ситуацию: — И о каком заклятии ты говоришь? Или ты называешь вашу с ней ссору заклятьем? Ничего в ней магического нет… Молчание со стороны троицы красноречиво дало девушке понять, что эти «незнакомцы» были осведомлены в магии не меньше, чем она сама. Вопрос «Какого чёрта?» теперь казался самым что ни есть естественным.  — Они всё знают, — мистер Грейнджер виновато улыбнулся, отчего Гермиона почувствовала себя полной идиоткой.  — Очень приятно, Гермиона, — Кэйтлин, похоже, не нашла лучшего момента и, развернувшись, протянула свою руку, ожидая ответного жеста. Его, конечно, не последовало. — Надеюсь, мы станем с тобой друзьями. А это Мелвин, мой сын.  — Так что с мамой, отец? — подчеркнуто официально спросила девушка.  — Она в больнице, — коротко ответил мистер Грейнджер. Гермиона посмотрела мельком на ровесника, развалившегося на её стуле. Обычный высокий парень в тёмной клетчатой рубашке с уложенными в аккуратную стрижку тёмными волосами. Ничего необычного. Он посмотрел на неё поначалу так же, как и она на него — без особого интереса. Но затем она заметила в его взгляде какую-то перемену. Проблеск узнавания.  — Ну, мы, наверное, пойдём. Мелвину нужно готовиться к школе, — Кэйтлин махнула рукой, и ее сын вальяжно поднялся со стула, небрежно бросив пульт на стол. Неприятное чувство по отношению к этому парню только возросло, и Гермиона не могла не фыркнуть, когда Кэйтлин мягко потрепала его по голове, словно какого-то маленького мальчика.  — Нет, вы же совсем недавно пришли… Гермиона, пожалуйста, позволь им остаться и познакомиться с тобой поближе. Мы же теперь почти семья, — сказанное отцом было большой ошибкой, и он, похоже, сам это тут же осознал. Трое посмотрели на неё — одновременно, без задней мысли, но как будто по сговору. «Что-то не так. Тут не хватает воздуха. Чёрт, какая ужасно неловкая ситуация!» — Гермиона, раскрасневшись и от смущения, и от злости, молча поставила торт и цветы на полку у выхода в коридор и резко выбежала на улицу. Нужен воздух. Срочно нужен воздух. Где. Её. Мать? Родной город встретил прохладой. Погода в Лондоне установилась тяжёлая и мокрая, а природа ещё не отошла от того издевательства, которое претерпела лишь несколько месяцев назад. Но жизнь текла своим чередом: мосты строились, люди встречались и радовались тому, что «атака террористов закончилась». И Гермионе пора было отпустить прошлое, потому что началось мирное время, когда она наконец могла забыть обо всех кошмарах той страшной войны. Но за одной проблемой пришла другая, куда более серьезная. Потому что она не знала, с чем столкнулась. Миссис Торк напротив покрасила свою дверь в красный цвет. Гермиона усмехнулась тому, что в такой момент нашла время заметить какую-то мелочь. Ну конечно, а как иначе. Ведь это был цвет её любимого факультета.  — Отвратительный цвет, — голос раздался прямо над её ухом. От неожиданности Гермиона вздрогнула, чего не смог не заприметить человек, стоявший за её спиной. — Расслабься, сестричка. Я рад почти так же, как и ты. Но наше положение явно требует каких-то мер, верно?  — Дай подумаю, — Гермиона отпихнула парня, кажется, Мелвина, уже успевшего привыкнуть к своей мнимой роли сводного брата. Она столкнулась с его насмешливым, полным издевки взглядом и нахмурилась. — Требует, несомненно. Но даже не думай называть меня «сестричкой». Слизеринцев она на дух не переносила. Хотя бы потому, что они все возомнили себя «высшими людьми», чистокровными. Этого человека она могла с лёгкостью отнести к подобного рода людям. Тут даже не надо было Распределительной шляпы, чтобы понять, кто он такой.  — Ты уж прости. Мне сложно представить, зачем матери понадобилось выходить за магла и брать себе в падчерицы грязнокровку. Вот меня высмеют-то в школе. Впрочем, никто не поверит, что с маленькой Грейнджер мы теперь родственники. Мы же никому ничего не расскажем, верно? Гермиона чуть ли не занесла кулак для удара, но он быстро перехватил её руку с таким выражением лица, как будто ему ничего не стоило сделать это снова. Он взглянул на её сжатую руку и рассмеялся прямо ей в лицо. Мелвин был так близко, что она запросто могла почувствовать запах из его рта. От него, на самом деле, пахло приятно - мятой, кожаным парфюмом, деревом. И от этого осознания Гермиона вздрогнула. Мелвин был по-своему красив, но усмешка все портила - она была злой и грязной, словно все порочные мысли мира собрались у него в голове.  — Ты даже кулак держать не умеешь, дурочка, — он бросил это слово ей прямо в лицо и с лёгкостью отпустил её руку, а после вытер её о рубашку, как будто дотронулся до чего-то грязного.  — Мелвин! — его мать возникла на пороге с букетом цветов, которые... Гермиона принесла для своей матери. — Собирайся, мы уходим.  — Увидимся… — Мелвин махнул в её сторону, и когда Кейтлин проходила мимо, взял мать под руку.  — Вот ещё, — бросила Гермиона вслед и скрестила руки на груди. Девушка стояла на лужайке своего дома и с большим облегчением в сердце наблюдала, как парочка уходит всё дальше и дальше. Что-то ей подсказывало, что это знакомство не принесёт ей в этом году ничего хорошего. Один лишь взгляд, брошенный этим подозрительным парнем в её сторону, вызывал тревогу. Отец — вообще отдельная история. Подарить цветы, которые она принесла родной матери, какой-то неизвестной женщине? Он бы никогда так не поступил, если только он не безумно влюблен. А такого не бывает.

***

Отобрали всё. Оставили самое необходимое: ключи от дома, полку с продуктами и его жизнь. Даже после пережитого кошмара он решился идти до конца. Даже после того, как его родители скрылись от закона, плевав на всё, он один жил в поместье Малфоев и ревностно защищал собственность своего семейства, как будто это было нужно кому-то ещё, кроме него. Да и ему, кажется, больше ничего не было нужно. Драко обходил эти покои достаточное количество раз, чтобы они приелись. Он не мог находиться в месте, где каждый уголок напоминал ему о семье, которой у него уже не было. О заботливой матери и об отце - холодном, черством человеке, не способном на любовь. Высокомерном, подлом, трусливом ублюдке. Даже после всего, что произошло, Люциус делал вид, что мир лежал у его ног. Нарцисса же была другой. Предпочла смириться, отдалась своей любви к сыну и забыла обо всём на свете, лишь бы только Драко было хорошо теперь, когда всё закончилось. Семейство недолго пробыло вместе. После громкого дела «Малфои против Министерства», как его окрестила пресса, супруги были вынуждены покинуть страну, оставив своего сына абсолютно одного в этом враждебном окружении юристов, журналистов, желающих полакомиться «вкусненьким» и просто озлобленных людишек. Чтобы избавиться от них, Малфою-младшему и вовсе пришлось прибегнуть к использованию сильнейших защитных заклинаний. Драко не хотел идти с родителями тогда, в ночь битвы. Он хотел остаться и продолжить бороться в ряду тех, кого видел чаще, чем собственных родителей — однокурсников, учителей. Постепенно он осознавал, что, как бы сильно ни влияла на него семья, глупые принципы были не важны в битве на смерть, а «грязная кровь» была лишь словосочетанием, которое ничего не значило. Он успокаивал себя, что скоро должно было перестать болеть. Лишь несколько недель — и он снова окажется в Хогвартсе. Никаких напоминаний о семье и о позоре. Учеба, учебники, друзья, привидения, дурацкие практики... А возможно — об этом он не хотел даже думать — он никогда не избавится от этого. Худшее напоминание обо всём произошедшем — это он сам.