Вот и весна.

      Снег звонко хрустит под ногами, этот звук, словно мячик для пинг-понга, отлетает от стенок черепа, прыгая туда-сюда в пустой от мыслей и домыслов голове. Белые замерзшие капли воды медленно и мягко падают на его стоящие торчком волосы, создавая некое подобие сугроба. Серое пальто было чертовски тонким для подобной погоды, ветер продувал, казалось, до костей, провоцируя табуны мурашек по коже и периодическую дрожь по телу, но он улыбался, стуча зубами. В наушниках играла какая-то грустная мелодия, которую пропускать не хотелось, но и слушать ее не было огромного желания, поэтому он сделал тише и вынул один наушник из уха, чтобы звуки окружающего мира перекрывали хотя бы немного то, что пела эта девушка. Но… снаружи было очень тихо. Даже жужжание уличных фонарей не могло исправить эту ситуацию полно.       Парень пересекал дворы один за другим, разглядывая темные окна панельных чудовищ, что не могли улыбнуться ему хотя бы маленьким бликом лампочки Ильича, проникающим сквозь шторы. Прогулки поздними вечерами или ночами имели свой какой-то определенный шарм — минимум людей, максимум одиночества, то, что и так убивает в повседневной жизни. Но ночью одиночество плавно и почти неощутимо преображается в друга, что тихо идет за спиной, поддерживая каждый раз, когда ты можешь, поскользнувшись на очередном куске льда, упасть. Оно всегда выслушает твои домыслы, которые каждый раз повторяются, и это становится чем-то сродни безумию.       «И мы смотрим из окон на город, что режет похлеще осоки. Я скован цепями сомнений и злобы. Наш вопль не хочет принять этот мир. И мы смотрим из окон, где люди в истерике требуют помощь. По коже мурашки, на сердце ожоги. Наш вопль не хочет принять эту жизнь», — проносится речитативом из наушников, и парень прибавляет громкости в них. Одна из тех песен, что подходила в данный момент его состоянию.       Он ушел довольно далеко от своей маленькой неуютной квартиры, где никто его не ждал, кроме пахнущей чесноком курицы, которую он достал из духовки прежде, чем вышел за пределы пространства. Парень в наушниках будто пытался что-то кому-то доказать, но именно это нравилось гуляющему в нем — напор, боль в голосе, окатывающая с головой, так, чтобы ручьи еще долго стекали с пальцев и волос.       Парень остановился посреди очередного двора, на перекрестке заметенных этой погодой тропинок, которые утром пойдут топтать жители окруживших его трех домов. Отряхнул волосы от снега, но это не очень помогло — новые снежинки тут же завоевали освободившееся место. Тихо щелкнула пачка сигарет, раскрываемая им, бесшумно была зажата губами сигарета, чиркнула зажигалка. В зрачках парня заплясал маленькой огонек, но тут же погас, как только конец заалел.       Он карикатурно поднял голову вверх, всматриваясь в темное небо с кучей хмурых облаков, и выпустил дым из рта, легко рассеивающийся среди веток деревьев, замерших в зимнем ожидании.       Ничего не было нужно ни ему, ни его одиночеству. Они были друг у друга, и на данном этапе жизни ему казалось, что все так и должно быть. Одиночество не убивает, оно всегда рядом, отрезает тебя от окружающего мира, делая все звуки немного тише, оставляя тебя один на один с самим собой.       И это его вполне устраивало.