Второе дыхание

*Florence & The Machine — Wish That You Were Here*        Наверное, это темнота была бесконечная. Поглощающая, лишающая разума и сумасшедшая. Но только наверное. Она затекала в глаза, рот, затыкала уши и притупляла все чувства, кисточкой нанося на них едкий чёрный дым. Проникала в лёгкие и, оставляя свой осадок и там, медленно двигалась дальше, разрушая тебя изнутри. Разрушая твою душу изнутри.        Юрий очень сомневался, что его глаза до сих пор зелёные: цвета травы и только-только наступающей весны. Он сидел и не шевелился. Обхватив маленькими руками стройные ноги, упирался лбом в колени и беззвучно кричал. Кричал обо всём. Хотя, нет. Вновь нет. Он не кричал. Он истошно орал и вопил. О том, насколько больно. О том, насколько жестоко. О том, насколько несправедливо.        Сидел и ждал. Чего? Ответ банален — не знал. Руки мелко дрожали от неприятного и зябкого холода, пробиравшего до костей и заставлявшего подносить окоченевшие ладони ко рту и медленно выдыхать на них полупрозрачное облачко пара. Когда пальцы вновь становились немного покрасневшими от резкой перемены температуры, он вновь обхватывал болящие колени. Наверное, такие же — чуть ли не синие от холода.        Сколько он находился в этом безвременье? — ответ опять неясен. Вокруг не было ничего, кроме всепоглощающей темноты, которая до сих пор неприятно резала кожу. И, знаете, он со смехом вспоминал себя в самом начале: испуганным и загнанным в угол.        Хотя, первое время и правда было нелегко. Плисецкий буквально кожей ощущал падающие с ресниц слёзы, когда проснулся. Если это можно было так назвать. Открыв зелёные глаза, Юрий и вправду удивился своему местонахождению, и после достаточно убитого на зов «кого-нибудь» времени, просто отчаялся и уткнулся покрасневшим от холода носом в собственные ладони и… заплакал. Ведь от боли не в счёт?..        Он успокоился только через… Сколько? Снова неясно! Но точно одно — когда Юрио встал, то обнаружил себя всё в том костюме произвольной программы. Может показалось, но буквально на секунду, стало теплее. На лезвиях чёрных коньков идти было неудобно поэтому, Плисецкий в тотчас же стянул с себя самую важную часть фигурного катания и, взяв коньки в правую руку и удерживая их за шнурки, побрёл вперёд.        Как позже он сам выяснил — идти можно было не везде. По бокам от него проходили прозрачные, будто стеклянные барьеры, что жутко раздражало Юрия — и тут ограничения! Блондин, говоря на чистоту, не знал куда так измученно и заветно идёт. Пока что разум всё ещё был в норме и отдавал чёткие приказы «топать» вперёд.        Иногда трёхкратный чемпион мира останавливался и без сил валился в тьму — боль в окровавленных ногах была невыносима, волосы, которые раньше были собранные в хвост, расплелись и теперь пряди «сосульками» свисали на лицо, а в нос бил удушающий запах таблеток и лекарств. С каждым шагом становилось всё холоднее.       …и тогда в голове Юрия что-то перемкнуло. Запах лекарств. Чёртовых лекарств! Как он раньше не догадался?! Хотя… такого сильного запаха медикаментов он не обнаруживал при «пробуждении»… Чёрт! Что происходит-то?!        В голове была полная «каша» и путаница. Лекарства, темнота, Гран-при… При чём помнил Плисецкий не всё: только лишь ту часть, когда он вышел на лёд под ликующие аплодисменты и вспышки фотокамер… Под гнетущее чувство свободы, напоминавшее о себе каждый раз под тяжестью коньков…        Идя по «прочерченной» дороге, Юрий пару раз думал и о том, чтоб оставить только лишь утяжелявшие ходьбу лезвия, но, вспоминая, что это единственное, что осталось, тащил их с собой, иногда волоча за шнурки по дороге.        Почему-то именно сейчас захотелось помолиться. Блондин не верил в Бога, ведь, что он по сравнению с тем, что может сделать он сам?! Думал, что это никогда и ни за что не поможет ему в жизни. Знал, что всего можно добиться усилием воли и выматывающими душу тренировками. …но ни тогда, когда тебе больше не на что надеяться…        И он вновь продолжал идти, не зная где он и зачем. Пока не почувствовал лёгкий аромат цветов. Конечно же, он не перебивал тошнотворно-отвратный запах медикаментов, но всё же был ощутим. И тогда он побежал. Коньки уже не представляли никакой тяжести, а стёртые в кровь ноги и вовсе онемели и не чувствовали боли. Наконец-то у него появился стимул дышать дальше.        С приятным запахом цветов появилось гнетущее долгое время чувство, которое не давало покоя всё это время. И Плисецкий вновь почувствовал себя свободным. Настолько, что из зелёных глаз вновь покатились солёные капли, а из-зо рта вырывались облачки пара — холод пробирал и чуть ли не замораживал тело изнутри.        Бежать, бежать, бежать — вот, что надо Юрию сейчас. Не останавливаться — иначе кровь в жилах замёрзнет, а сердце прекратит медленный ритм. Не оборачиваться назад — потому что что-то невесомое и такое манящее зовёт тебя вперёд.        «Юрий… » Это было произнесено до неприличия знакомым голосом. Мягким и тёплым, но одновременно пронзающим и заставляющим душу замёрзнуть до самого конца. Это было произнесено голосом Виктора Никифорова.        Он рассказывал Плисецкому про то, что случилось с ним, с его друзьями. Например, его дедушка безумно скучает, а Лилия и Яков — ни капли не меньше. Такой факт заставил усмехнуться — Барановская и Фельцман, да и скучают! Только представить их обеспокоенные «мордашки» при упоминании «потерянного ученика». Юра ещё покажет им, кто тут потерянный!        А ещё он хотел, безумно хотел увидеть Отабека. По словам Виктора, друг Плисецкого часто приходит навестить его и часто разговаривает с Никифоровым. А ещё… А ещё Кацуки уехал. Эта новость навела полнейший шок на блондина и вызвал очевидный вопрос «А с хера ли?!». На него, конечно же, никто не ответил.        Юрий не знал, как долго ещё может бежать: всё-таки тоже не железный. Да и то, где он находится, тоже давно уяснил. Если с ним что-то случилось, то он в больнице. Интересно, почему его до сих пор не разбудили?..        «Врачи сказали, что тебе нельзя делать наркоз: ни общий, ни местный» — Плисецкий споткнулся и, сгруппировавшись полетел на «дорогу». — Что, сука, простите?! — «У тебя аллергия на один из препаратов. А ты знал об этом?». Ну да, блять. Знал, мать вашу. И поэтому сам подписался на операцию.        Теперь, бешеный бег сменился на спокойный, медленный шаг — в любом случае дойдёт. И в этот раз, Плисецкий был точно уверен, что надаёт Виктору по его наглой роже. В кровь разобьёт.        Блондин уже не знал, что впереди, а что сзади. Просто шёл вперёд. И, наверное, чуть не умер от счастья, почувствовав лёгкий, прохладный ветерок, исходящий от «конца». И до ужаса удивился, когда путь ему преградила такая же прозрачная стена, как и те, которые «забирали свободу». Он остановился и, облокотившись на стену, устало выдохнул. Усталость резко сменилась смехом, который сдерживать Плисецкий был просто не в состоянии.        Он шёл. Бежал. Так мечтал добраться до этого места. И что? Дошёл?! В порыве Юрий начал биться о ненавистною стену, оставляя на своём теле многочисленные синяки и царапины. В гневе, он схватил коньки и начал пытаться убрать преграду именно ими. От остро наточенных лезвий на стене оставались «порезы». От них начали расходиться трещины, а Юрий, в состоянии дикой эйфории, до сих пор бился о стеклянные преграды.        В один момент трещины заполонили всё пространство и, хрустнув, преграды рухнули.

А вместе с ними, и беспроглядная мгла…