Второе дыхание

      В палате было тихо как всегда. Никифоров сидел и в очередной раз пялился в потолок, отсчитывая ровное пиканье прибора. «Раз, два… Раз, два…». Знаете, так обычно делают люди, чтобы успокоиться при большом всплеске эмоций. «Раз, два… Раз, два…». А ещё, так считают, чтобы быстрее заснуть. «Раз, два… Раз, два…».        Каждый день «комната» Юрия принимала Виктора белыми стенами и режущим запахом медикаментов, с нотками цветов. Каждый день Никифоров приносил фигуристу цветы: в самый первый — бледные ромашки, во второй — алые розы, в третий — голубые хризантемы. Почему-то пятикратному чемпиону мира казалось, что Юрию нравятся цветы: блондин не любил больницы, а запахи таблеток и терпких лекарств — тем более.        Виктор, возможно, сейчас о многом жалел бы. Многое хотел бы изменить. «Исправить» — промелькнуло в голове у седовласого, — «Словно случайную ошибку в тетради по русскому, которую допустил, задерживая ручку очень долго на одном слове. Словно кляксу. Но такую «кляксу» так легко не исправишь — это тебе не зачеркнуть одну маленькую буковку. Это пятно, которое можно убрать, только лишь вырвав злополучный листок. И начать с чистого, нового листа.        Плисецкий находился в бессознательном «положении» уже около недели, сколько точно — Витя не знал. Смог прийти только лишь после, кажется, пяти дней. Он не отсчитывал минуты, с того финала, нервно грызя ногти от волнения. Не задумывался о том, почему Юри стал настолько холоден, а после, и вовсе исчез. Не делал ничего, будто бы неподвижность была не у Юрия, а у него самого. Вспоминал зелёные, полные решимости, детские глаза… и корил себя.        Никифоров не сильно удивился, когда вместо привычного, пока что холодного, «С возвращением», услышал лишь гнетущую тишину. Конечно же, был вариант, что Юри мирно посапывает на большой двуспальной кровати, обнимая мягкую игрушку в виде Маккачина. Когда он, стянув с себя тяжёлое и тёплое пальто, прошёл в спальню, то обнаружил там только лишь свои фотографии. Старые фотографии. И только его.        Некоторые рамки были пустые, например, рамка, которую они купили с Кацуки в одном из дешёвых ларьков в Японии. Непонятно почему, но очкарику до ужаса понравилось именно это обрамление памятных карточек: голубой цвет и лёгкий серебряный узор в виде волн. Просто — но красиво. Фигуристы сразу же сделали фотографию — на фоне храма. Место, где должна стоять фотография в этой самой рамке, сейчас пустовало.        Разочарованно выдохнув, Виктор, откинув с глаз серебряную чёлку, помчался на кухню. Кажется, что только сейчас сердце начало биться в бешеном ритме, осознавая, отъезд Юри. Может быть, это была не любовь со стороны Вити, но он точно прикипел душой к мягкому, тёплому и любящему Кацуки и отпускать его сейчас — было бы огромной ошибкой. Хотя… нет. Это стало огромной ошибкой.        Наверное, Никифоров сносил всё на своём пути: стеклянный журнальный столик, вешалку, на которой висело одинокое пальто, картину, висящую в коридоре между кухней и прихожей. Добравшись до кухни, пятикратный чемпион мира сразу же увидел то, что он и искал. Не факт, что эта вещь была оставлена, но маленькая надежда копошилась где-то глубоко в груди.       На отделанной синем столешницей, лежал свёрнутый в четверо клочок бумаги — почти незаметный, будто бы он был частью это несчастного стола. Края были помяты — видимо, Юри торопился, поэтому не стал складывать злополучную записку осторожно. Сквозь тонкую бумагу виднелся корявый почерк Кацудона и круглые, немного растёкшиеся, сохлые капельки слёз.        Не медля больше ни секунды, Никифоров дрожащими от волнения пальцами открыл заветную записку:       Дорогой Виктор, Я знаю, что поступаю крайне неправильно и глупо, оставляя тебя одного в таком положении дел. Но сейчас это необходимо. Я не смог бы сказать это тебе в глаза, но, думаю, что не прочь изложить в этом письме. Надеюсь, что ты его не выкинешь. Когда я встретил тебя на источниках — я до ужаса удивился: почему чемпион мира по фигурному катанию, заинтересовался мной, невзрачным фигуристом, занявшим последнее место? Единственный ответ был таков: «Ему что-то от тебя нужно», но с каждым днём, я всё больше и больше видел в твоих глазам разгорающуюся искру радости. Тебе нравился Хасетсу. И, как ты мне позже объяснил, я. Ты подарил мне надежду, за это, я тебе благодарен. Ты вновь вернул меня на лёд. И, знаешь, я по уши влюбился. Влюбился во что-то недостижимое, и настолько высокое, что дотянуться до этого мне было просто напросто невозможно. Ты стал для меня незаменимой опорой, без которой я вряд ли бы стал кататься. Возможно, я был плохим учеником. Возможно, я был плохим любовником. В последнюю неделю на тебя невозможно было смотреть: ты почти ничего не ел и не хотел идти на каток. Это и стало окончательным выводом для меня. Самое первое — твой взгляд на Юрио во время его выступления. Виктор, ты не видел себя со стороны. Твои глаза блистали такой очарованностью… так ты не смотрел даже на меня. Юрий и вправду очень достойно откатал Агапе — это была именно та, чистая, и невинная любовь. Сначала, я думал, что мне показалось, но это было правдой. Чистая и настоящая любовь, была посвящена никому другому, как тебе. Да, Юрио иногда бывает весьма несдержанным и грубым. Да, Юрио иногда перегибает палку. Но он такой только снаружи. Внутри он именно такой, как и Агапе: нежный, верящий и любящий всем сердцем. И, знаешь, наверное, я его тоже люблю. Немного по-другому, но всё же. Я его люблю, как человека, который может подарить тепло в морозный, тёмный день. А ты… ты просто упускаешь его! Может ты пока этого и неосознаёшь, но ты тоже его любишь. Это говорю я тебе как Кацуки Юри. Прости, Виктор, но у меня не было другого выбора, я хотел, чтобы ты был счастлив. Не в этом ли заключается любовь? Я как беглая девушка, сбежавшая от «Плейбоя». Ничего не напоминает? Напоследок я, всё-таки, дам тебе совет: не упусти Юрио. Поверь на слово, это очень легко. Приезжай иногда к нам. Поесть Кацудон./i>        Со стороны казалось, что Витя просто дрожал. На самом же деле его содрогания были не из-за письма.

<i>Они были из-за подступавших к глазам слёз.