Дни Еноха

Я прижался лбом к холодному стеклу поезда. Его ритмичное покачивание вводило меня не то в дрему, не то в транс. Поезд ехал всего четыре часа, но это расстояние казалось мне вечностью. Я ездил и больше суток в другой конец страны, но еще никогда путь не казался мне таким длинным. За окном было пасмурно и мокро, все, от стекла поезда до асфальта улиц, от платформ до деревьев было залито дождем, не прекращавшимся вторые сутки. Этот дождь стал причиной нескольких самоубийств, ведь для Флориды такая погода совсем не характерна. Впрочем, мое настроение подходило под такую погоду, и я не жаловался. Каждый год в этот день я езжу домой, чтобы извиниться. Три года подряд. Абрахам Портман умер, когда мне было семнадцать. Я плохо помню тот день, потому что я не видел его тело сразу после смерти. Я видел его только в день похорон. Похороны были пышными, богатыми, и я помню, как сидел в первом ряду и думал, какой путь прошел мой дед. У него не было ничего, когда его эвакуировали из Польши. Абсолютно ничего, но он справился, прошел войну и вернулся живым. Обо всем этом по заказу мой матери вещал священник с высокой трибуны, а я сидел, смотрел на фотографию деда в черной рамке и вспоминал все сказки, что от него услышал. Благодаря страху моей матери быть замешанной в родстве с психом, Абрахам Портман был представлен человеком с богатым жизненным опытом и невероятно тяжелой судьбой. Конечно, если бы дед увидел все это, он бы здорово ругался. В действительности, у него не было друзей, он жил уединенно и все время занимался чем-то непонятным. А ведь в детстве я был ему другом, а он был моим. Только на похоронах я впервые подумал о том, что мог предать его, посчитав душевнобольным. Да, смех одноклассников сыграл большую роль в разрушении моего доверия к деду, но после я предпочел думать так же, как и мои родители. Что Абрахам Портман спятил. Посттравматическое стрессовое расстройство после потери семьи и ужасов Второй Мировой навсегда лишили его спокойного сна, и усталый мозг генерировал воспоминания, которых не было. Это звучало убедительно. У меня не было причин не верить, о чем я сообщил дедушке в тринадцать лет. За четыре года он пытался завести со мной разговор о странных детях всего раз или два. Я видел, что разочаровал его, но я был внушаемым ребенком, верил родителям, психиатрам, врачам. Почему я должен был следовать своей детской вере в деда? Подростки часто ставят под сомнение даже родителей, что и говорить о дедушке. Я жил четыре года в твердой жалости к его состоянию, помогал ему с таблетками, навещал в его доме, я же забрал ключ от его оружейных запасов. В тот день, когда нам позвонила женщина, что приходила к деду готовить и убирать, у меня не было никакого предчувствия. Но с того дня я никак не мог избавиться от ощущения, что предал его. Особенно теперь. Я посмотрел на часы. Я хотел успеть на девятичасовой поезд обратно, но по такой погоде путь до кладбища мог занять больше времени, чем я рассчитывал. Я позвонил в аренду автомобилей заранее, но при таких условиях моя скорость могла быть всего сорок миль в час, как в городе, даже с учетом отличного шоссе. Вчера вечером моя мать звонила мне, приглашала заехать домой, но я отговорился предстоящими контрольными. Я любил родителей и любил свой дом, но в тот день, когда умер мой дед, я вдруг вырос из всего этого. Я до сих пор стыжусь того, что столько лет потратил на игры и беспечное существование. Что толку жалеть об этом, этим я занимался первый год. До моей остановки оставалось где-то полчаса. Я мог бы почитать, но в такой день в мою голову ничего не лезло, кроме воспоминаний. Особенно этот дождь заставлял меня против воли вернуться в тот день, когда начался мой долгий путь к этому дню. Ни один из моих родителей не знал, что каждый год я приезжаю на кладбище в день смерти деда, чтобы извиниться перед ним и сообщить, скольких пустот мне удалось выследить и убить. Каждый год я вел отчет, который читал деду несмотря на то, что он не мог меня слышать. Я случайно заметил маленькую девочку передо мной. Она сидела на руках матери и хлопала в ладоши, ее светлые кудри вдруг напомнили мне о Клэр. Я с трудом перевел от нее взгляд, лишь тогда, когда ее мать уставилась на меня с подозрением. Как я мог объяснить ей, что ее дочь напоминает мне одну из тех, о ком все детство рассказывал мне дед? Мне пришлось глубоко вздохнуть и постараться ни о чем не думать. В этом году их было двадцать четыре. Двадцать четыре монстра, невидимых для остального человечества и отлично видимых для меня. Шестьдесят три с момента смерти моего деда. Десять из них я обнаружил в Британии, куда поехал по наитию, услышав в новостях о массовой гибели людей в одной прибрежной деревушке. Три года я жил охотником на монстров, которых никто не видел, кроме меня. Я достал свою тетрадь. На этот раз прочитать под таким дождем мне не удастся, потому что я не взял с собой зонта. Глупо, но я был уверен, что дома этой выматывающей сырости уже нет. Я листал свои записи, вспоминая, сколько всего я узнал за три года. Все началось в тот вечер, когда я отправился в дом деда, ведомый лишь ощущением вины. Все коробки, что были в его доме, я выкупил через анонимного участника какого-то аукциона, который откопала моя мать. Они с отцом считали, что сохранять все эти фантазии больного ума вредно для мальчика вроде меня. Я хорошо помню тот вечер, когда впервые открыл одну из коробок с вещами деда в его импровизированном кабинете. Кабинет находился в закутке, предназначенном для кладовки, а потому свет оттуда не проникал за пределы дома. Никто не знал, что в доме сижу я и разбираю непонятный почерк своего деда. Сейчас мне кажется, что я держал в руках изображение пустоты, когда услышал треск задней двери. Мой страх больше не пылает с такой силой, как тогда. Теперь я знаю, что они смертны. Теперь я знаю, что их вижу только я. Как и мой дед. И что монстры, о которых он рассказывал мне, существуют. Я закрыл глаза. Хорошо. Я вспомню. В этом кабинете много пыли. В последнее время дед чувствовал себя слишком плохо, чтобы продолжать работать над этими бумагами и книгами. Его подводило сердце, хотя он перенес три стентирования коронарных артерий. В последние дни от болей в сердце он не мог вставать с кровати. Я думаю, что это подкосило деда больше всего, ведь он ненавидел быть слабым. Ему было восемьдесят семь лет. В восемьдесят он гулял со мной каждый день на детской площадке, и никто не давал ему больше шестидесяти. Я восхищался дедом, но рос слишком похожим на своего инфантильного и слабого отца, который ни к чему в этой жизни в действительности не стремился. Но даже у моего отца была страсть. А у меня не было ничего. Сперва я думал, что именно из-за этого мне стыдно перед дедом. Я листал его записи и ничего не понимал в этих словах на ином языке. Я подумал, что это польский. Я сидел на полу и начинал думать, что я зря трачу время. Я перевернул очередную коробку, и меня буквально засыпало старыми фотографиями. Большинство из них я уже видел, но встречались совсем незнакомые. Какой-то остров. Какие-то силуэты со спины на обрыве. Люди, которых я не знал и о которых ничего не слышал. Ребенок, висящий под потолком. Пиджак в воздухе. Рой пчел, изображающий букву “Х”. Эти фотографии были очень важны для моего деда, и хотя десять лет своей жизни я безоговорочно верил ему, в свои семнадцать я понятия не имел, чем же, черт возьми, он занимался. Часть фотографий была засвечена и отложена. Я не хотел смотреть их, но вдруг заметил, что перевязаны они не бечевкой. Черный шнурок с тонким серебряным узором показался мне слишком красивым для того, чтобы перевязывать им испорченные фотографии. И я взял их в руки, обнаруживая на ладони миниатюрное серебряное сердце. Оно было невероятно искусно сделано, до последних деталей, и красота этого кулона поразила меня. Думаю, что я влюбился в кулон с первого взгляда. Я решил, что дед был бы не против, если бы я взял его, даже если не знал, чей это кулон и что он значит. Я сидел в окружении кучи фотографий, но держал в руках засвеченные. Что заставило меня перебрать их? Я не знаю. Что бы это ни было, я обнаружил ее, фотографию, в самой середине. Четкую, черно-белую, спрятанную почти мастерски. Конечно, я никогда не видел ее в руках деда. Я смотрел на эту фотографию, не понимая, почему ощущаю себя связанным с человеком на ней. Фотография отображала крупным планом какого-то парня в темных очках. Половину фотографии занимал сигаретный дым. Я даже не знал, смогу ли я узнать человека на ней, ведь ничего кроме пары кудрявых темных прядей и приоткрытых губ я не видел. Лишь взяв ее руки, я ощутил, насколько она не предназначалась для чужого взгляда. Я разглядывал ее пять минут, десять, и во мне росло что-то похожее на восхищение. Я хотел перевернуть ее. Треск задней двери заставил меня вздрогнуть и подскочить на ноги с бешено колотящимся сердцем. Я думал, я идиот, что никому не сказал, где я. Из этого кабинета можно было выйти только в коридор, ведущий к кухне. К задней двери. От страха я потерял способность двигаться. Но больший страх ждал меня впереди. Я выглянул из кабинета, ничего не видя в темноте. Я слышал, как разбивается стекло задней двери. Страх достиг апогея, и меня затошнило. Если бы я съел хоть что-нибудь за день, меня бы вырвало. К счастью, я потерял аппетит в день похорон своего деда. Мои ладони взмокли так, что оставляли наверняка следы на обоях в коридоре. Я шел к кухне, ведомый от противного, вопреки страху, который делал мои ноги ватными. Я не видел двери до последнего момента. Когда моему взгляду представились извивающиеся щупальца, ломающие дверь, во мне что-то изменилось. Я боялся, но был готов действовать. Я побежал так быстро, как только мог, к двери гаража, настолько сильно настроившись на необходимости взять оружие, что не остановился даже тогда, когда кто-то вошел через входную дверь и успел схватить меня за руку. Коленом я врезал этому кому-то в живот, за секунды забегая в гараж и закрывая за собой толстый металлический засов. Я даже не успел спуститься по лестнице, когда дверь содрогнулась от первого мощнейшего удара, явно недоступного человеку. Холодными пальцами я нащупал ключ от сейфа деда. Да, я сжульничал, отдав отцу другой, я был просто парнем пятнадцати лет в тот момент, которому было интересно оружие. Как я благодарил себя за эту глупость. Я открыл сейф, не тратя времени на панику. Я никогда не стрелял. Я даже не умел этого делать. Я не знал, где предохранитель и как заряжать. Но мои руки знали. Я схватил обычный пистолет. Его вес был весьма значительным, и я неловко сжал его в руках. Мои пальцы нащупали кнопку, и я открыл магазин, проверяя количество пуль. Шесть. Я вернул его обратно ладонью второй руки. Откуда я это умел? Под страхом смерти и огромного количества адреналина я вспомнил, как дед учил меня этому в возрасте пяти лет. Господи, я думал, что все это игра. Почему в пять? Почему я помню, несмотря на двенадцать лет жизни после? Я стоял за сейфом, похожим на железный шкаф. Шесть пуль, монстр и кто-то у входной двери. От каждого удара в дверь я дрожал внутри. Я хотел проснуться, я щипал себя, как ненормальный, но ощущал боль. Я не сплю. Пистолет скользил в моих потных ладонях, и я вытер их о штаны. Пот заливал глаза, и я вытер их рукавом. Думал ли я о смерти? Нет. Я думал только о том, как воспримут мою смерть родители. Где-то на мысли о своем гробе дверь гаража не выдержала. Я не мог выдать себя и посмотреть. Я думал, как же быстро я думал. Что делать? Прятаться. Но тогда я буду в ловушке. Выйти? А если там вооруженный человек? Я не знал, зачем кому-то вообще вламываться в дом деда с оружием, но вероятность такую допускал. Что заставило меня выйти из укрытия? То же, что отпрввило на кухню. Это спасло мою жизнь. Я вышел, смотря в лицо опасности. Смотря в лицо монстра, которого нельзя было описать словами. Монстра, который не должен был существовать, но я все же видел его перед собой. На длинных языках-щупальцах оно спускалось прямо ко мне. В темноте блестели лишь его глаза, воспаленные, гноящиеся, абсолютно нечеловеческие. Страх жил во мне, но почему-то он отступил. Я поднял руку и выстрелил вслепую, застигнутый врасплох сильной отдачей, отбросившей мою руку назад. Позже я прочитаю в дневниках деда о пулях, которые содержат какой-то особенный металл, на который у пустот моментальная смертельная аллергическая реакция. У меня их было всего шесть, и я не знал о их действии, поэтому я стрелял, пока не остался один патрон, пока этот монстр не упал в основание лестницы, не подавая признаков жизни. Я дрожал всем телом, но не разумом. Во мне словно оказалась часть деда, которую я открыл в себе не только его похоронами, но и первым убийством монстра. Я подошел к нему, с отвращением улавливая невероятный запах гниения, разглядывая остатки человеческих черт в его теле. -Мальчишка! Я поднял взгляд, услышав окрик. Я не видел ничего, кроме белых глаз. Я поднял руку и выстрелил прямо в них, не тратя времени ни на что. Удивительно, как быстро мой мозг перестроился с простого балованного мальчишки на убийцу. Что мне было делать? Я стоял и смотрел на монстра под ногами и на кровь, что капала прямо на него сверху, из простреленной мною головы кого-то еще. Я знал, что полиция не придет искать этих двоих, ровно так же, как знал, что никто не увидит их. Тогда я ошибочно принял тварь за того же монстра, о котором говорил мой дед. В моей голове звучал его голос. “Никто не увидит их. Никто, тыгрыску”. Я открыл глаза. Да, я не видел рисунка пустоты, это было после. Я нашел тогда ее, фотографию. Пролистав тетрадь, я обнаружил ее в начале. На какую-то секунду я испугался, что потерял ее, но нет, она была на месте. Я берег ее, как только возможно. В моей жизни было достаточно странного за последние три года, так что я простил себе эту связь с фотографией. Она не вредила мне, не вредила никому. Да, наверное, было странно без конца смотреть на незнакомого человека, курящего на камеру, но я не мог отвести от него взгляд. Три года я всегда носил ее с собой, не зная, связана ли она как-то с теми странностями, о которых писал мой дед. Я ведь даже не считал человека, изображенного на фотографии, красивым или что-то такое, я курил сам и не впечатлялся фотографиями дыма, так как видел его раз по десять на дню в своем исполнении, но я как будто бы знал его. Уже видел. Секрет этой фотографии не заканчивался, и на обороте я снова и снова читал слово, непонятное для меня. Я не был уверен в том, что это имя, потому что не знал, существует ли такое вообще. “Енох”. И это был почерк не моего деда, в этом я был уверен. Тот, кто написал это, родился со знанием английского, а мой дед так никогда и не научился уверенно писать. Почему я выбрал ее? Ведь там было множество других фотографий, была одна красивая девушка, снятая, может быть, раз тридцать. Я находил кучу писем от какой-то Эммы, но не читал их, потому что… Потому что я считал все это бесполезным занятием. Я родился, вероятно, с каким-то эмоциональным дефектом, потому что я никогда не влюблялся и никем не интересовался. Мне попадались симпатичные девушки, попадались и те, кто компенсировал раскованностью, и один раз я рискнул попробовать, но абсолютно ничего не почувствовал, кроме слабого отклика моего тела. При этом я был способен назвать человека красивым. За последние три года мне и вовсе было не до этого, ведь у меня была миссия, которую я был обязан выполнить. Остановлюсь ли я когда-нибудь? Нет. Я видел, как пустоты пожирают детей и взрослых. Моя способность была моим бременем, тем, что я обязан был использовать, лишь бы больше никто не умер. Даже сейчас я прислушиваюсь к себе, на огромной скорости поезда пытаясь найти пустоту поблизости. Раньше я часто ловил это ощущение в животе, похожее на обострение гастрита, но теперь я стал реже обнаруживать его. Похоже, что пустоты все же заканчивались. Я никогда не видел маленькую пустоту, я не знал, откуда они взялись. В записях деда не было ничего об их происхождении, так что я решил, что все они – просто мутанты, подвергшиеся разовому воздействию и имеющие конечную численность. Мой телефон пискнул об смске. Мой отец предлагал приехать на выходные. Я не мог их видеть, не знаю, почему. Я считал их виноватыми в том, что столько лет потерял зря, а мог бы научиться всему у деда. Первое время я учился стрелять в лесах вдали от городов. Я попадал в участки, когда меня ловили за выстрелами. Только мое огромное наследство и помощь дяди в лицензии на охоту спасла меня от преследований. Я бывал в участках много раз. У меня было, наверное, тридцать или сорок шрамов от зубов пустот. Может быть, больше. Я получил еще одну смску. Я всегда ощущал себя виноватым перед дедом. Забавно, но отчасти я испытывал вину еще перед одним человеком. Он не был странным и ничего не знал о том, чем я занимаюсь. Наверное, я нравился ему, и он лечил меня без вопросов, а потому каждый раз, независимо от своих травм, я ехал к нему на такси, приличными суммами затыкая рот таксистам. Сообщение я читать не стал. Не сегодня. Наконец поезд замедлил ход. Я поднял сумку на плечо, на прощание посмотрев на девочку. Странные дети. Это было единственной загадкой, которую я все еще не разгадал. Где они? Я нашел письмо от мисс Перегрин, датируемое семидесятым годом или около того. Наверное, она давно умерла. Но кто-то из детей сороковых еще мог бы жить, да только как найти их? Я искал в интернете по именам, но никого не находил. Я бывал в архивах, делая запросы на трехмесячный поиск, но никого не находил. И все же у меня не было причин не верить деду. После всех пустот. Я вышел на платформу, на секунду оказываясь во власти дождя. Мое пальто промокло бы через несколько минут пешей прогулки, и я с радостью обнаружил аренду автомобилей сразу возле станции. Меня больше не спрашивали про мой возраст, отказываясь брать права. Наверное, я выглядел слишком потрепанным жизнью. Тысячи раз я брал автомобили в аренду, так что это стало условным рефлексом. Скучающая девушка с мышиным цветом волос попробовала спросить меня, куда я еду. Я решил сказать ей правду. Упоминание кладбища ей не понравилось. Я усмехнулся. Что-то во мне очень сильно поменялось, не считая количество монстров на моем счету. Машина оказалась черным шевроле, простых линий, ничем не выделялась. Мне она понравилась. Внутри было холодно, поэтому я спокойно подождал, пока она прогреется. Мне было некуда спешить. Я достал телефон. “Буду ждать без травм”. Я снова усмехнулся. Я не скрывал от этого человека того, что просто использую его. Ничем я не обещал ему своего ответа. Мой дар делал меня одиночкой, мои секреты и умения – изгоем. Я мог бы рассказать ему, он, вероятно, сделал бы вид, что поверил. Людьми правят чувства и желания, которые иногда сильнее доводов разума. Не знаю, насколько сильно он был во мне заинтересован. Мне было все равно. Я мог бы строить из себя героя боевика и говорить, что со мной опасно, что смертельно опасно, да только мне было плевать не только на отношения. Я не хотел, чтобы кто-то меня касался. Несмотря на то, что умение видеть монстров я считал своим даром, одновременно я верил, что я отравлен. Я настолько сильно верил в это, не встречая никого подобного мне, что попросту навсегда отвык от вопросов к самому себе. Почему я пережил подростковое время, не испытывая легендарного желания трахать все живое? Почему я ни разу не ловил себя на мысли о том, что мечтаю коснуться другого человека? Моя вина перед дедом могла бы оправдать меня, мол, я слишком сильно погрузился в искупление, что забыл о теле. Нет, мое тело никого не хочет трогать, видеть и слышать. И мне нормально, черт возьми. Ладно, я врал. Я снова достал свою тетрадь. Если бы я был так хладнокровен, как описывал себя в своей голове, какого черта я постоянно смотрю на незнакомого парня, из-за очков которого я не вижу даже глаз? Что я, черт возьми, испытываю? Только ли ощущение знакомства? Нет, в семнадцать я хотел стать таким же крутым. Я всерьез считал, что эта фотография демонстрирует кого-то сильного. Как мой дед. Забавно, но на фотографиях мой дед сильным не казался. Я раздраженно захлопнул тетрадь. Я должен просто избавиться от нее. Я даже не знаю, является ли этот человек странным. Он точно не символ моего поиска людей со способностями, подобных мне. Я поехал, управляя машиной с предельной аккуратностью. Я даже не включал музыку. Я был способен ехать, не отвлекаясь на собственные мысли. Прежнего Джейкоба не существовало уже очень давно, но я не скучал по нему. Я был никем, бесполезный богатый наследник, не умеющий ничего, не приспособленный к жизни, даже не фантазер. За три года я искал в себе недостатки и ликвидировал их с завидным упрямством. Вдруг заныла правая рука. Один из первых моих переломов, всегда реагировал на изменение атмосферного давления. Я управлял машиньй левой, оставив правую в покое. До кладбища было полчаса езды в хорошую погоду и час в подобную этой. Да, торопиться мне было некуда. Мои родители были уверены, что я учусь в колледже. Забавно, насколько бесполезным теперь мне казалось это занятие. У меня не было будущего, у меня не было никаких планов, кроме, может быть, выяснения, кто я такой и кем был мой дед. А я пытался выяснить, где находился дом мисс Перегрин, но до сих пор не смог найти этот безымянный остров. Я сжал руль, чувствуя бессильную ярость. В последнее время я болезненно воспринимал неудачи. Если пустота успевала меня задеть прежде, чем я убивал ее, я злился. Честно говоря, я закончил вскрывать их ради интереса год назад, так что теперь, если злился, просто резал на куски. Я не был взволнован своей реакцией на неудачу. Я должен был идти вперед без промаха. А я до сих пор не мог найти место, где был чертов детский дом. Еще пара таких бесполезных месяцев, и я приду в ярость. Путь прошел довольно быстро по моим ощущениям. Я припарковался на грязной размокшей обочине, выходя под дождь. Он не был холодным, просто я не любил любые помехи моему зрению. Я закинул сумку на плечо. Не то, чтобы я ожидал встретить пустоту, просто люди тоже не святые. Был ли я параноиком? Пожалуй. Но лучше быть живым параноиком, чем мертвым безоружным мальчишкой. В пальто мне стало жарко, и я расстегнул его. Все равно промокну, но хоть не сварюсь. Ворота были открыты, как и всегда. В темноте я шел по дорожкам мимо памятникам умершим людям, не испытывая никакого трепета. Мертвые тела не опасны. Дорогу я помнил в совершенстве. Это мой третий раз. Возле могилы деда росло древо, одно на несколько кладбищенских улиц. Я ожидал увидеть привычную картину, неподвластную времени, но что-то было не так. Я сощурился, но ничего, кроме невнятных теней, не видел. Что-то происходило возле могилы моего деда. О, в какое раздражение я впал. Пистолет словно сам оказался в моей руке, и мне было плевать, кто там, расхититель могил или хулиган, или бомж, за моего деда я был готов убить. Я подходил как можно тише, скрывая хлюпающие шаги в редких участках травы и шуме дождя. Я видел кого-то, сидящего на корточках возле могилы моего деда, и еще одного, сидящего прямо на ней. Слепая ярость оглушила меня. Я сжал пистолет с такой силой, что готов был застрелить без выяснения обстоятельств. Мне стоило огромных усилий сдержаться, и я подошел ближе. Какой-то человек в куртке с капюшоном сидел возле могилы, держа за плечо второго. Второй… Я опешил. Я видел, что второй лишь наполовину торчит из земли. И лицо его совсем не похоже на лицо. Я бросился вперед. Грязь слегка понизила мою скорость, но я компенсировал силой гнева. -Тыгрыску! Я обнаружил себя возле дерева, прижимая какого-то парня к дереву за горло. Второй рукой я держал пистолет у его лба. Но почему же я слышал голос деда, тихий, уверенный, хоть и хриплый? Я повернулся, не расслабляя рук. Я успел заметить, как разложившееся тело падает обратно в могилу. Дождь стекал по моему лицу, и я бешено моргал, пытаясь понять, что происходит. Могила была раскопана. Рядом валялась лопата. Первоначальное удивление схлынуло, и ярость вернулась в той же силе. Я перевел взгляд на свою жертву. Часть его лица была скрыта большим капюшоном. Я не почувствовал никакого страха, и это выбесило меня еще больше. Я сорвал капюшон с его головы, не узнавая его. -Три секунды перед тем, как я убью тебя, - прошипел я, не видя никаких причин этого не делать. Это, черт возьми, мой дед! Я любил его, я виноват перед ним, а тут кто-то раскапывает его тело черт знает зачем! Ощущение пустоты ударило меня прямо в живот. Боль скрутила мой желудок, прорезывая внутри меня дыру. Я замер, смотря сквозь лицо человека, которого я хотел убить. -Прошло пять, - произнес он и усмехнулся, как будто я тыкал в него детской волшебной палочкой. Я его едва услышал. Компас внутри меня бешено крутился, пока не остановился, указывая вправо от меня. - Заткнись, - по слогам произнес я, отпуская его. Слишком близко. Пустота буквально в пяти шагах за деревом. Почему я не почувствовал ее? Пристрелить с первого раза не удастся. Кто-то пострадает. Я хотел расправиться с этим парнем сам, да и пустоты были только для моих рук. Я оттолкнул парня в сторону, делая шаг вправо. Пустота стояла почти передо мной. Выстрел. Она дернулась и понеслась в атаку. У меня нет выбора. Стой. Мое плечо взорвалось болью. Это цена за мою способность. Сколько бы я не выстрелил в нее, после каждого нового слова ее раны станут моими. Пустота замерла. Больше я не могу произнести ни одного слова. Я должен ее убить. Слева от меня парень, не будь дураком, постарался убежать. О, он был не дураком. Идиотом. Пустота бросилась за ним. Я скрипнул зубами, побежав за ней. Нельзя угнаться за пустотой на своих двоих, нельзя убежать от пустоты. Я выстрелил. Промах. Она схватила этого придурка за пояс, обвивая одним из своих языков. Парень не орал, что показалось мне странным, просто дергался в попытках выбраться. Я вздохнул. Что за незадача, хорошо, что я промахнулся. Отпусти его. Кровь пропитала мою рубашку. Хорошо, что я не сделал в пустоте еще одной дырки. После этого слова она была бы во мне. Пустота в ярости выбросила парня куда-то в ручей, пересекающий кладбище. Его проблема, умеет ли он плыть. Теперь я остался один на один с пустотой. Она смотрела на меня непонимающе. Все они так смотрят. Как будто я знал, почему я умею именно так. Я поднял пистолет, выпуская в ее голову всю обойму. Как же я ненавидел их, ошибки природы, проклятые мутанты. Их вонь, казалась, пропитала меня самого. Плечо болело, и досада смешалась во мне с гневом. Этот урод, где он? Лучше бы утонул. Я был так зол, что не смог сдержать дрожь в руках. Да я его живым зарежу. Здоровой рукой. Я подошел к краю ручья, ничего не различая в бурном потоке. Черт, утонул. Или уплыл. Что за день такой, сплошные неудачи. Я стащил пальто, бросая его на один из памятников. Своим же галстуком я пережал плечо. Во мне не было пули, конечно же, просто зеркальная травма. Главным было просто остановить кровотечение. Я зубами затянул галстук. Обычно я их не ношу. Хотелось быть перед дедом таким, каким он всю жизнь хотел меня видеть. -Ты идиот, - услышал я полный ярости голос. Я обернулся, увидев грязного, насквозь мокрого парня, на вид лет семнадцати, если приглядетьсЯ. – Тварь, из-за тебя я умру, - прошипел он, тяжело дыша. - Конечно, я же тебя и зарежу, - почти лениво произнес я. Ну что этот парень мог искать, украшения? Какая разница. Как же я зол. - Кто ты вообще такой, как ты пристрелил чертову пустоту? – вырвало у него, когда он, отступая, споткнулся об отвратительное тело. Он уставился под ноги так, как будто видел ее, да только не в ту сторону. Я напрягся. Пустоту. Он ее не видел, но о ней знал. - Зачем ты вообще полез к моему деду? – спросил я. Мне было трудно удержаться от того, чтобы просто не пристрелить его. Я убил многих, правда, многих, я уже не понимал, что перестал различать хороших и плохих людей. Я просто устал. - Твоему деду? – парень посмотрел на меня с таким удивлением, как будто невидимый монстр его не удивлял, а вот я – очень. Мне надоела эта викторина. Я подхватил пальто, накидывая его на себя, после чего направился к своей сумке, брошенной возле дерева. По пути я схватил его за шкирку мокрой куртки, потащив за собой. От боли я мало что понимал, а ярость никак не утихала. Я мог натворить больших бед. Я сосредоточился на том, что парень знал о пустоте. Знал о пустоте, знал о странных детях. Значит, я не мог его убить. Но зачем ему могила моего деда? Как же больно. Я же не чертов супергерой. Жаль, что Рики был далеко, мне не помешал бы трамадол. Хоть что-нибудь обезболивающее, честно говоря. Максимум, что у меня было – таблетки от головы. Я закинулся тремя, после чего откинулся на спинку водительского кресла. Незнакомый мне парень съежился на соседнем. Никакого страха на его лице так и не было. Псих он, что ли? -Имя? – спросил я устало. -Пошел к черту. - Длинное, а сокращенно как? - Придурок. Содержательная беседа. -Буду звать тебя придурком. Я смотрел сквозь стекло на воду, что стекала по лобовому стеклу. Мне было больно, холодно и хотелось лечь. Ярость, которая стала моим постоянным спутником, поселилась во мне лишь год назад – год назад я потерял навсегда снова стать собой. Я устал от нее, от монстров, от тех, кто не понимает меня. Я устал так жить. -Ты что, внук Эйба? – спросил парень напряженно. Честно говоря, от него жутко несло болотной тиной из ручья. -А что, нельзя? – вопросом на вопрос ответил я, заводя двигатель. Нет, так разговора на получится. Я даже не помнил, где здесь можно найти место, чтобы привести себя в порядок. Я просто не был настроен на встречу с пустотой, давно не получал таких травм, сбит с толку этим парнем – я знал, что не в состоянии принимать решения. Я не супергерой. И у меня тоже есть предел. Я доехал до ближайшего мотеля минут за двадцать. Парень молчал, я тоже. Имени он мне так своего и не сообщил, но это было вопросом времени. Главное, черт возьми, пустота. Само слово, которое он произнес. И имя моего деда, хотя оно написано на могиле. Мне бы только привести себя в порядок, и я вытащу из него все, что мне нужно. Он какой-то худой, болезненный на вид, вряд ли вооружен – что он мне сделает? Но почему он все равно меня не боится? Я же с виду натуральный маньяк. Ладно, с виду я более ли менее обычный, но поведение мое здорово социопатическое, особенно если учесть, что я стреляю в пустоту и попадаю. И пустота тут не название монстра. Я заглушил двигатель, заняв место на пустой парковке. - Пошли, - бросил я своему спутнику, и тот лишь упрямо сжал губы. Я снял двухместный номер. Кажется, администратор посмотрела на меня странно, но я только глубоко вздохнул и сообщил, что решал проблемы с младшим братом. Почему-то это парня развеселило, но администратор, кажется, передумала звонить в полицию. Когда в тебе метр восемьдесят роста, когда ты в пальто для тридцатилетних мужчин и твое лицо выражает усталость от этого мира, тебе обычно верят. Я бросил свою сумку на одну из кроватей. - Имя? – снова попробовал я. На парня я не смотрел, меня больше заботило свое плечо. Оно горело сильнее, чем я ожидал. Или я просто давно не получал травм. Парень молчал. Господи, ну зачем все усложнять? Я повернулся, чтобы послать его нахер, но вместо этого натолкнулся на имя. - Енох. Енох. Я недоверчиво смотрел на него. Да нет, он шутит. Да нет, это бред, просто совпадение. И хотя я повторял это про себя, я вытащил левой рукой из сумки свою тетрадь. Я смотрел тысячу раз на эту фотографию. Я бы узнал. Я листал в поиске ее. Наконец нашел. Какой-то внутренний протест поднялся во мне, когда я хотел показать ее ему, но пересилил себя. На обороте было все то же имя, написанное старомодным почерком. Я поднял ее, демонстрируя парню. Через секунду он нехорошо побелел. - Откуда? – только и смог произнести он. Я посмотрел на фотографию. Начнем с того, что ей лет семьдесят. А парню передо мной явно в пять раз меньше. Да и впечатление было абсолютно разное. Может, это его дед? - В наследство получил, - великодушно объяснил я, пряча ее обратно. - Отдай, - он сделал шаг вперед, словно собрался со мной драться. Я улыбнулся, умиляясь тому, насколько безопасным он выглядел. Я проигнорировал его, аккуратно расстегивая рубашку и снимая ее с поврежденного плеча. Хорошо, что я отвык носить что-то цветное. На черном кровь совсем не видна. – Эй, - он толкнул меня, разворачивая к себе. Я действовал быстрее, чем он. Его рука потянулась к моему кулону, и я отбил ее, даже не понимая, что происходит. Он в ярости пытался толкнуть меня снова, и я сжал его руки, теряя терпение. - Что, блять, происходит? – спросил я почти мягко, удивляясь тому, почему я вообще его терплю . - Это мое, - напряженно ответил Енох. Что вообще это за имя такое, Енох? - Расслабься, это моего деда и по праву мое. Вряд ли меня хватило бы на большее количество слов. Меня все это достало так, что словами не описать. Я чувствовал себя выбитым из колеи тем, что не смог сообщить деду о своем достижении, я был как ребенок, которого не похвалили. Мне хотелось бросить все. Я вдруг заметил, что выражение лица этого Еноха какое-то странное, словно ему больно. Я отпустил его, решив, что слишком сильно держу его. Но нет, его взгляд был прикован к кулону. Даже если бы он мне чек показал, я все равно бы не отдал бы ни кулон, ни фотографию. Это были символы нового Джейкоба, то, что толкнуло меня на этот путь. - Я разберусь с этим, - я показал на свое плечо. – А потом мы поговорим. Енох продолжал волком смотреть на меня. Даже если бы он вдруг ушел в мое отсутствие, я бы не расстроился. Почему-то моя обязанность, стиль моей жизни исчерпал себя. Никто никогда не поймет моего вклада в безопасность людей, никто не узнает обо мне, и хотя я не был тщеславен, я просил о малом – лишь чтобы дед каким-то образом узнал об этом. Да, я убил монстров, шестьдесят четыре, спас много жизней, не собираясь сообщать об этом всем подряд, но это не помогло мне найти свое место в жизни. Я все так же был незаметным, был никем. Я включил воду в душе, прислонившись головой к старому кафелю душевой кабинке. Сколько раз я видел свою кровь, уносимую водой? Было больно, но я терпел. Нужно собраться. Этот Енох может быть ключом к странным детям, к тем, кого я так безуспешно ищу. Несмотря на то, что он раздражает меня, я должен сосредоточиться. Как же трудно вспомнить, как нормально разговаривать. Я разучился. Я слишком долго был один.