Дни Еноха

Я заглушил мотор. Пока я копался внутри машины, натягивая куртку, автоматический фонарь успел погаснуть. Я вышел из машины на скрипучий снег, липким слоем накрывший дорожку к дому. Я торопился все шесть часов, что снова ехал сюда. Торопился, потому что отныне меня вряд ли что-то сможет вытащить отсюда так надолго. И все же я остановился, не в силах проигнорировать тот великолепный пейзаж, благодаря которому я все же выбрал этот дом много месяцев назад. Редкие огни вдоль его заснеженных берегов совсем не напрягали присутствием других людей, они скорее дарили какой-то отдаленный уют, сообщали, что все же мы здесь не одни, но никто не посмеет нам помешать. Огромная зеркальная поверхность озера создавала ощущение второй луны, полным диском висевшей прямо над ним. Лишь звезды не отражались, усыпав всю поверхность черного неба, лишний раз демонстрируя, насколько же холодно на улице. Я заметил, как что-то вдалеке мигнуло пару раз. А ведь совсем скоро Рождество, а я даже не предложил провести его вместе с остальными странными детьми, и как это будет выглядеть теперь, всего за пару дней? Я даже не удосужился позвонить, настолько я рвался сюда, в место, которое явно претендовало на то, чтобы быть домом. Я окинул взглядом густой еловый лес, с радостью воспринимая его тягучий и свежий запах вместо смога города, в котором я еще совсем недавно уничтожил последнюю, по моим подсчетам, пустоту. Именно поэтому я не позвонил, как было заведено, я летел сюда на огромной, просто запредельной скорости, не замечая того, что устал, испачкал куртку и был голоден, как зверь. А теперь я стоял перед этим одноэтажным домом и думал, что я идиот – ведь сейчас сколько, четыре утра? Я сильно сомневаюсь, что Енох бодрствует в четыре утра. Я так летел, что забыл о времени. Снег скрипит даже слишком громко. Я открыл дверь и ввалился в темный коридор, теплый, но такой теплый, что было одно удовольствие стоять и ощущать, как горят щеки, стремительно отогреваясь. Ни в одной из комнат не горел свет, так что я лишь подтвердил свою – о чудо, гениальную – догадку о том, что Енох спал. Я так сильно соскучился. Я уехал отсюда всего две недели назад. Всего. Да это чертова вечность. До этого мне потребовалось три, и эти три недели я ненавидел каждый день, что не могу быть здесь. Я звонил ему, наверное, каждый час, когда не был занят поиском чрезвычайно ловкой пустоты, и как только клал трубку, понимал, что уже забыл, как звучит его голос. Он всегда говорил равнодушно, несколько отстраненно, не веря мне, что в мире слишком много людей, чтобы прослушивать телефоны, и все равно не мог выдавить нужных слов. И за эти недели я успевал сойти с ума, каждый раз возвращаясь сюда, домой, с неистовым желанием вернуть себе потраченное время. Может быть, это было и к лучшему, ведь так у меня было ощущение, что каждый раз я приезжаю сюда, как в первый. Но на этот раз у меня есть кое-что, что никак не бывает в первый раз. Я здорово волновался, когда думал об этом, потому что Енох был весьма переменчив в своем желании проявлять чувства. В одну из первых моих поездок я вернулся именно в тот момент, когда его никак нельзя было трогать, и черт возьми, я не понимал, с чем это связано. Возможно, это был самый сильный скандал, самый сильный всплеск ненависти и непонимания. Ведь я отсутствовал так долго, неужели он по мне не скучал? Я был глуп и не желал понимать его состояние, в котором его тело компенсировало отсутствие резкого старения калейдоскопом воспоминаний, так что иногда он даже не понимал, в каком времени находится. Хуже всего, когда я должен был уезжать после очередного наплыва его спутанных воспоминаний, и я боялся, каждую секунду боялся, что с ним может что-нибудь произойти. Я боялся, что он перепутает реальность с прошлым . Но он справлялся. Без меня, потому что у меня был долг, который он понимал. А вот я не сразу оказался способен понять то, что теперь составляло главную проблему его жизни. Но и это в прошлом, он все реже вспоминает то, что случилось за долгое время жизни в петле, и я все меньше беспокоюсь за это. Сегодня у меня другой повод для волнения. Этот дом стал промежуточным местом, островком безопасности, между петлей, к которой Енох привык, и миром, о котором он ничего не знал. Я готовил его как мог, оставляя почти домашнее задание на время своего отсутствия, и иногда мне приходилось справляться с гневом его непонимания на расстоянии. Но зато когда он освоил видео, я был вознагражден хотя бы видеозвонком. И он по-прежнему выглядел холодным через камеру, но таким горячим здесь, в этом доме. Я стащил куртку и снял ботинки, стараясь не шуметь. Я ощущал уютный запах апельсина и корицы, и это предвещало мне что-то очень вкусное. Иногда на Еноха нападала жажда чему-нибудь срочно научиться, чтобы не терять этого драгоценного времени новой жизни зря, и к моему приезду он что-нибудь готовил, а потом сидел с демонстративно незаинтересованным видом и ждал, когда же я попробую. Потому что так сильно волновался за то, справился он или нет. Всегда справлялся. Я обнаружил на кухне целую тарелку запеченной картошки с огромным стейком, отчего переполнился диким голодом и такой же дикой благодарностью. Я умолял микроволновку не пищать слишком громко, и ел с ощущением, что сейчас Енох сам подойдет ко мне, ведь обычно он спал даже слишком чутко. Но нет, я справился и с едой, и с глинтвейном, который дарил нашему дому этот почти рождественский запах. Я так мало дней провел здесь, но все равно ощущал это место своим домом. Я думаю, не нужно долго думать над тем, почему – здесь всегда ждал меня человек, которого я любил так же сильно, как и год назад, в тот день, когда мы наконец покинули Акр. Иногда мне казалось, что я люблю его спокойнее, не так сумасшедше яростно и неуверенно, как в первые дни, иногда я снова впадал в безумие, рожденное моим долгим отсутствием, и каждый раз, каждый чертов раз каким-то волшебным образом он испытывал ровно то же самое в зеркальной мере. Огонь горячего глинтвейна лишил меня всяческого намека на сон. Я окинул взглядом идеально чистую кухню – значит, меня ждет бардак в гостиной или в спальне, там, где опять застала его эта жажда жизни. Я нервничал из-за того, что Енох снова оказался взаперти. Я не запрещал ему выходить, ездить в город, и я даже не знал, выезжал ли он отсюда хоть раз, хоть знал, как вызвать такси, но у меня было ощущение, что без меня он не сможет окунуться в этот мир публичности. Его устраивал интернет, телевизор, все, что давало информацию, и с каждым новым моим приездом он поражал меня новыми знаниями и умениями. Я гордился им, я восхищался скоростью его обучения и говорил об этом, несмотря на то, что ему самому казалось, что он знает слишком мало. Что меня ожидает сегодня? Что он решил учить немецкий или японский, или искал идеальный рецепт глинтвейна, или смотрел фильмы о космосе, или что там еще могло вдруг его так сильно захватить. Я зашел в спальню, но кровать была заправлена. Я слегка напрягся. Не то, чтобы Енох был поклонником сна в кровати, особенно если его мозг чем-то занят, но я то имел о сне традиционные представления. И я ступил в гостиную. Во-первых, я ее не узнал. Я не узнал ее потому, что отныне посередине нее стояла елка, запах которой сводил с ума близким ощущением праздника, которого у меня еще секунду назад не было. Она была совершенно не украшена, и я слегка порадовался тому, что мы можем сделать это вместе. Я еще не знал, что с Енохом это превратиться в пытку. Во-вторых я нашел его, перед тлеющим камином, который слабо грел, в основном, служил декорацией. Я же не идиот, снимать дом без центрального отопления. Больше всего на свете я боюсь, что он снова замерзнет. Я осторожно присел перед диваном, на котором так случайно заснул Енох, давая своему чувству внутри себя очень болезненно развернуться. Во мне просто не хватало места для того, что я испытывал к нему, даже спустя год. В общем-то, именно поэтому я и принес с собой эту причину для волнений. Я вытащил книгу у него из рук. Доставка книжного магазина могла решить, что здесь живет какой-то сумасшедший маньяк. Я миллион раз говорил ему, что он может найти несколько книг и в свободном доступе, на что Енох смотрел на меня как на придурка и спрашивал, как вообще можно смотреть на эти яркие экраны дольше пяти минут. Они его слепили. Но зато если он находил что-то увлекательное, от монитора его нельзя было оторвать часами. Сейчас я посмотрел на книгу и с удивлением обнаружил в ней какую-то рождественскую тематику. Открыв ее, я понял, что она, в общем-то, детская, объясняла происхождение праздника, значение елки и фейерверков. Как только я осознал, что Енох решил заняться праздником, я тут же передумал возвращаться к странным детям мисс Перегрин, которые все так же обитали на Кэрнхолме, но вполне могли выйти в настоящее. Чтобы разделить с нами праздник. А я ведь не подумал, что он не хочет даже видеть Кэрнхолм. Я отложил книгу. Как мало нужно в действительности человеку, понимать, что рядом с ним есть тот, к кому так стремиться тело и душа, что он в порядке, что ему ничего не угрожает. Он спал снова бесшумно, но я точно знал, что внутри этого тела есть личность, которая поражает меня. С содроганием я вспомнил те три дня, когда он был пустым. Этого больше не повториться. Ни за что. Мне хотелось его разбудить и одновременно не хотелось нарушать его сон. Но на этом диване совершенно невозможно было подлезть под тот тяжелый плед, в который он завернулся скорее по привычке. Я много раз видел, как он натягивает на себя кучу одежды, а потом срочно раздевается, как только ощущает, что ему жарко. Прошлое отпускало Еноха слишком медленно, и я страдал вдалеке от него, не в силах этот процесс ускорить. Праздник. Он хотел встречать праздник со мной, а я, идиот, думал вернуть его обратно в клетку, напомнить об этом чувстве безысходности. Я решил, что попробую перенести его на кровать, где смогу устроиться под боком и проспать до утра в этом сводящем с ума тепле, сонном, потрясающе беззащитном в самом хорошем смысле этого слова. Я поднял его на руки, обеспокоенно фиксируя то, что весил он меньше, чем я помнил в прошлый раз, и в моем сознании был уже целый блокнот с вопросами к нему. Он спал на удивление крепко, даже не пошевелился, когда я поднял его, только голова его безвольно склонилась к моему плечу. Как можно быстрее и бесшумнее я перенес его в спальню, в которой было почему-то чуть холоднее, как будто Енох вообще сюда не заходил. Белье было прохладным, так что мне пришлось положить Еноха на его сторону и сбегать за теплым пледом. Я все еще был в своей кофте, стащил ее через голову, хоть прохлада комнаты здорово кусала меня за открытые участки шеи и рук. Наконец я устроил подобие уютного домика из этого пледа, приникая к спящему Еноху. Мне казалось, я не смогу быть еще более счастливым. Тепло от него было каким-то особенным. Или это сегодня я настолько взбудоражен тем, что привез из города, тем, чем навсегда запомнится этот день, что я все воспринимаю иначе. Я рисково уткнулся холодным носом в его чуть обнаженное плечо, такое уютное, такое теплое, такое мое, повторяя про себя, что я дома, что мне больше не нужно выходить один на один, один против двух с этими монстрами, порождениями чьей-то извращенной фантазии. Теперь каждый день я буду тратить здесь как можно полнее, наверстывая все свое отсутствие, привыкая к обычной жизни, к быту, который мы не успели как следует разделить. Я хотел бы просто заснуть рядом, но я слишком сильно соскучился, я бы целиком залез на Еноха и обнимал бы его, пока не пройдет это ужасное ощущение потребности, это отражение силы, с которой я скучал. Но я благоразумно лежал сбоку, ругая себя за то, что так хочу помешать его сну. Поэтому я позволил себе просто потереться носом о его шею, осторожно прижаться к ней губами и понять, что я идиот, и что я только дразню себя. Дразню тем, что я так редко оказываюсь рядом с ним в таком состоянии, что я всегда засыпаю раньше, что почти всегда мы уже удовлетворяем большинство наших потребностей. Так что все во мне ныло от желания, от потребности немедленно получить все, что и так мое, особенно, если он такой… Такой домашний. Я положил руку на его живот, ругаясь сам с собой, но у меня не получилось переиграть сильнейшее, хотя и какое-то утомительно нежное желание, после чего я все же проник под мягкую ткань футболки, дурея от того, насколько мягкая и теплая его кожа. Наверное, он здорово разозлится, если поймет, что я его разбудил. В некоторые моменты жизни я для него совсем не приоритет, даже если меня не было несколько недель, и потом, после своего гнева, он обязательно извинится. Но я привык. Потому что все, что он делает, он делает искренне, не боясь больше быть таким, какой он есть, и я прекрасно знаю, что он заносчив, весьма эгоцентричен, обладает излишней самоуверенностью в себе, но мне плевать. Потому что в каждом его недостатке для меня есть исключение. Он эгоистичен, но все равно подумает обо мне, он заносчив, но никогда не перебьет меня, он самоуверен, но каждый раз, когда я так сумасшедше хочу его, он сомневается, что я в нем такого нашел. Он пошевелился, когда я крал тепло его сонного тела где-то в районе ворота футболки. Я был готов к тому, что он отвернется от меня и снова уснет, но вместо этого он позвал меня по имени, и я моментально сошел с ума. Он совсем не понимал со сна, что я вернулся, он меня не ждал сегодня, потому что рассчитывал, что я позвоню, и я никогда не приезжал без предупреждения, и от его рассеянного ответа мне было просто великолепно. Я заключил его в ловушку из кровати и собственного тела, раздавив, может быть, своим весом, я даже не удосужился умыться, но Енох все равно меня не оттолкнул. Весь он был домашний, он и был моим домом, где бы мы ни были, и каждая комната здесь была полна им, его вещами, тем, что ему нравилось и что он с таким трудом научился покупать, и потому здесь был рай для меня. - Почему ты не позвонил? – наконец строго спросил он меня, и я подумал, что Енох готов меня в угол поставить за такое. - Не успел выгнать любовника? – уточнил я, и он раздраженно потер руками глаза. - Я хотел успеть все приготовить к Рождеству, - пробормотал он, скрывая от меня взгляд. - Ты хотел лишить меня удовольствия наряжать елку? – возмущенно проворчал я, на самом деле улыбаясь, как придурок, потому что наконец добрался до своих кудрей, до своих мурашек на шее, до своего любимого запаха, до моих любимых рук, до всего, что я обожаю в нем. - А что, это удовольствие? – спросил Енох удивленно, и я наконец поцеловал его, потому что вряд ли объяснил бы, почему в этот момент я так тону в своей глубокой привязанности к нему. И хотя он явно был расстроен тем, что не успел чего-то там, я в полной мере ощутил то, как сильно он скучал по мне. Я не знаю, где он все это прячет перед камерой, когда я ему звонил. Больше не будет этого издевательства, где я вижу, но не могу коснуться. Я проверял его губы, как если бы действительно думал, что он тут целовал кого-то еще в мое отсутствие, как будто это было можно прочитать в поцелуе, и на какой-то момент я действительно заревновал его к неизвестному кому-то, кто мог бы появиться здесь в мое отсутствие. Он погладил меня так знакомо по волосам, и я едва не застонал от ошеломляющего счастья быть здесь без потребности куда-то уезжать и кого-то спасать. И все же я не сдержал стона, потому что он вдруг прижался ко мне всем телом, ничуть не скрывая своего возбуждения. Голод в его глазах был чрезвычайно заразителен, его губы требовали от меня глубокого, дьявольски возбуждающего поцелуя, и я собирался рассказать ему о том, зачем мне на телефоне столько фотографий с ним и что я делал далеко от него, чтобы утолить потребность в нем. Енох не давал мне возможности произнести хоть слово, и было что-то очаровательное в том, что он был в одной лишь пижаме, безо всякого белья. Я понял это, лишь ненамного сдвинув мягкий и широкий пояс его штанов. Если бы я был способен найти слова, я бы поинтересовался, с чего вдруг он так эротично готов к моему приезду, хоть и не знал об этом. Или это опять для кого-то неизвестного? - И как это понимать? – наконец заторможенно сформулировал я вопрос, когда его руки на миг оторвались от моей груди, перестав так жадно скользить по ней. - Что? – спросил он глухо, не собираясь отрываться от поцелуя на всякие там мои вопросы. - Если ты не знал, что я приеду, почему вот тут ничего нет? – спросил я ревниво, оттягивая пояс его штанов. Я ожидал чего угодно, кроме того, что он вдруг сильно покраснел и уставился в сторону. – Кто он? - Да господи, Джейкоб, - раздраженно пробормотал он, краснея еще больше. – Просто сегодня я понял, что очень, - он замолчал, с досадой кусая губы. Да я убью любого, кто вообще посмеет на него посмотреть. Без белья он. Когда меня дома нет. И штаны эти просто преступление, так низко сидят на его поясе, так бесстыдно открывают мне интимную полоску в самом низу живота чувствительной кожи, которую я обожаю дразнить. - Очень что? – спросил я тяжело, заставив его посмотреть на меня. - Я соскучился очень, - признался он раздраженно, закатив глаза. – Очень, - с нажимом произнес он. - Я пока не догоняю логику, - признался я в ответ, хотя версию об убийстве уже отпустил. Я догадывался, конечно, но мне хотелось услышать это. Что он делал, чтобы не скучать по мне так сильно. - Ну я, - он глубоко вздохнул. – Черт, Портман, я просто неудачно подрочил, - наконец выпалил Енох, смотря на меня в упор, с очаровательными следами краски стыда на лице. – Законом не запрещено, - добавил он несколько смущенно, после чего я окончательно поехал головой. Конечно не запрещено, я делал то же самое тысячу раз, но я был благодарен за то, что он был так неаккуратен. - Всегда так ходи, - приказал я ему на ухо, следуя губами вдоль его скулы. - Это неудобно, - заметил он философски, и я решил доказать ему, что очень удобно. Я потащил их вниз, едва ли отвлекаясь на то, чтобы проверить, мое ли это тело быстрыми поцелуями по восхитительно напряженным мышцам живота и еще более нежной коже в самом его низу. Думаю, я переубедил его с первых же движений, весьма быстрых, рьяных, призванных убедить, что я очень, очень соскучился, и даже то, что я как раз вчера занимался тем же самым не запрещенным законом, я ничуть не ослабил своего желания. Я мог бы вечность смотреть на то, как он меняется от возбуждения, как желание загорается в нем, заставляя его глаза так волшебно сиять, заставляя его метаться по кровати, когда он так близок к оргазму. Я готов был бы облизывать эту чувствительную кожу под головкой миллион раз, лишь бы кожа его взмокла от напряжения, от попыток сдержаться, лишь бы волосы его вдруг стали влажными и запахли острее тем запахом, который так сводил меня с ума. Я не делал более ничего нового для него, а он все равно реагировал так открыто, что я лишь удивлялся, как ему не надоело. Если он будет ходить без белья, я готов делать так и по несколько раз на дню, потому что это привлекает меня, эта доступность, известная только мне, этот контраст давно привычной мне потемневшей кожи и светлого мягкого пояса штанов, за которыми ничего нет, вообще ничего, что остановило бы меня на моем пути к его возбуждению. - Не так, - сообщил он мне, уверенно возвращая меня к своим губам. – Так ты не отделаешься, - сообщил мне Енох, и я мог бы только жалко пискнуть, поглощенный его властью надо мной. Он почти приказывал мне его взять, и несмотря на его подчиненное мне положение, он мною управлял, как только хотел. - Да с радостью, - выдохнул я в его губы, желая добавить, что только об этом и мечтал каждый день. Власть в нем вдруг исчезла, и он приник ко мне в отчаянном объятии, полным признания в том, что он скучал по мне не меньше. Каждый раз, когда я обнимал его без всякой одежды, во мне что-то ломалось от страха, что вот завтра я по каким-то причинам не испытаю этого. Каждый день, наряду с возбуждением, наряду с потребностью в нем, я одновременно испытывал сумасшедший страх за него. Он превращался в панику иногда, и мне снились кошмары, из-за которых я звонил ему посреди ночи. Даже сейчас, когда я вспомнил об этом, мне было больно от мысли, что когда-то его со мной не будет. Можно я умру раньше. - Я убил последнего, - пробормотал я, обнимая его со всей доступной мне силой, поперек его спины, гибкость которой просто поражает, другой рукой удерживая рукой, так привычно запутавшейся в его кудрях. – Последнего, Енох, - он склонил голову к моему плечу, и хотел бы я знать, что он думает прямо сейчас. - И что теперь, Джейкоб? – спросил он с опаской, рисуя узоры на моем животе. - Теперь я хочу потратить каждый новый день на тебя и только на тебя, - говорить об этом было легко. Я так часто говорил ему о том, насколько сильно я люблю его, что это было совсем не опасно. Он учился отвечать, но не всегда был к этому готов. Но мне хватило его изумленного выдоха, как будто он в первый раз слышит о том, что я хочу провести с ним всю жизнь и еще немножечко после, если дадут. - Тогда тебя есть, с чем поздравить, - сказал мне Енох тихо, награждая меня целой серией аккуратных поцелуев в шею. Туда же он периодически меня кусал, и я был бы совсем не против некоторой жестокости на фоне того, как сильно я хочу его сейчас и всегда. - Поздравишь? – пробормотал я, хотя вообще-то не знал, что именно вкладываю в это слово. Он мягко отстранил меня от себя, словно раздумывая над чем-то. - Ладно, - улыбнулся он, и от его улыбки все мое возбуждение утроилось. Ладно что? Что, черт возьми, у него на уме? Он уложил меня на спину, и я с радостью прижал его к себе, к своим бедрам, к своей груди, и это жаркое объятие было как всегда сумбурным, но таким приятным в наших случайных соприкосновениях. Наконец он оперся на руку, облизнув губы после очередной моей атаки. Я уже думал о следующей, когда он потянулся куда-то через меня. - Серьезно, опять книга? – фыркнул я. - Традиция, - он слегка стукнул меня книгой по лбу. – Привычка, - уже мягче признался Енох, и я бы сожрал его целиком, если бы не знал, что привычка не связана ни с кем, кроме меня. Пыткой было наблюдать за тем, как прозрачный гель оказывается на его пальцах. Еще хуже было ощущать, как они размазывают гель по моему возбужденному и крайне чувствительному члену, соскальзывая с головки по всей длине. Член утыкался ему в ладонь, и я терпел желание глупо ткнуться в нее еще раз, потому что меня ожидало явно что-то серьезнее. Где он брал свои идеи, в интернете смотрел? Если я застану его за чем-то интригующим, я возьму его прямо рядом с ноутбуком. Зачем я себе вру, я сделаю все, чтобы ему было удобно и приятно, а стол к этому не располагает. Хотя мы вообще-то отмечались на ковре в гостиной, на диване, на кровати и в ванной пару тройку раз, и было что-то привлекательное в том, чтобы попробовать стол. Я чересчур отвлекся на эти мысли, с опозданием понимая, что он собирается сделать. Я ни секунды не продержусь. Обычно мне помогает физическое напряжение, необходимость двигаться, удерживаться на руках, и это отвлекает от желания кончить, так что я могу потратить десять или пятнадцать минут на то, чтобы довести его одним лишь сексом без прочих прикосновений. Но сейчас я лежу, и мне совсем ничего не нужно делать, более того, я вижу это извращенно прекрасное изображение того, что делает Енох. У меня сводит руки от желания надавить на его бедра. Мне невысимо терпеть это медленное давление, я уже хочу глубже, полностью, хочу ощутить, как это – быть изнасилованным – ладно, просто избалованным им. Мне пришлось прикусить край одеяла и думать о пустотах, потому что я ничего не делал для того, чтобы вокруг моего члена становилось так восхитительно горячо и тесно. Я сбивался на сосредоточенное выражение его лица, на все напряжение его тела, и это никак не помогало мне в моих попытках отсрочить оргазм. Я все же накрыл руками его бедра, удостоверясь в том, что ему удалось совершить такое вероломное и самостоятельное проникновение. Он склонился ко мне и, кажется, спросил, все ли в порядке. Я застонал, потому что все было совсем не в порядке, и мало того, что я был в нем, целовал его и мог видеть, как он сам двигается на мне, потому что ему нравится ничуть не меньше моего… Я просто направил все силы на то, чтобы это длилось как можно дольше. Это было тяжело для него и требовало больших сил, но я старался помочь как мог, ласково касаясь всей доступной мне кожи. - Это тяжелее, чем я думал, - усмехнулся он, опираясь руками о мою грудь, и я мог только тяжело дышать, не в силах даже ответить, распаленный его взъерошенными волосами, его мокрой кожей и такими сухими губами, искусанными моими стараниями. - Можно я уже, - прошептал я с трудом, и он кивнул, видимо, думая, что я собираюсь поменяться с ним местами, а я предательски кончил, потому что слишком сильно скучал, не ожидал от него подобного и просто был накачан счастьем от того, что больше мне не нужно его оставлять. - А мне что делать? – донесся до меня его недовольный голос, и я осознал, что он все еще на мне, а я в нем, и хотя мне весьма неприятно, я все же должен довести его. Оргазм схлынул слишком быстро, оставив меня в бесконечной усталости, но я нашел в себе силы устроить его на спине и взять так мучительно медленно, что он лишь ругал меня, на чем свет стоит, на самом деле получая максимум удовольствия от каждого моего движения. Отсутствие всякого возбуждения во мне помогло мне впервые с такой ясностью увидеть, каким возбуждение делает его. Мне нравилось его недовольство моей скоростью, нравилось то, что он подается мне навстречу и оставляет синяки на моих бедрах, мне нравилось скользить языком по его губам, раздраженно сжатым, нравилось ощущать, как он почти готов попросить меня. И я предвкушал его просьбу, когда он обвил мою шею руками, прислоняясь к моему лбу, задевая меня носом и своими волшебными влажными волосами, как вдруг он заявил мне: - Что-то ты разучился, Джейкоб. Это меня задело. Я довел его всего парой движений, недовольный тем, что он совсем не оценил моего желания изучить его. Хотя я, конечно, придурок, будь я на грани, я бы тоже был недоволен такой паузой. Я не пустил его никуда с кровати, хотя он ненавидел быть испачканным, не пустил, потому что абсолютно не хотел избавляться от следов того, что мне хорошо с ним, а ему со мной. - Ее же потом не отмыть, - раздраженно простонал Енох, вырываясь из моих рук. - Ну и что, - протянул я лениво, отказываясь даже на сантиметр отодвигаться от него. - Ты свинья, Джейкоб, - он демонстративно сложил руки на груди. – Сам будешь меня отмывать. - Так ходи, - самодовольно ухмыльнулся я. Я никаким отвращением не страдал, я даже возбуждался от этого зрелища. - Пусти, - прорычал Енох. - Ты же знаешь, что будет, если я пущу тебя в ванную, - так же довольно протянул я. - Может быть, я успею, - произнес он, и я посмотрел на него возмущенно. Он показал мне язык, и боже, я не собирался никуда его отпускать, оказываясь над ним, целуя и целуя до потери памяти, до горящей кожи, до измазанного слюной подбородка и искусанных губ. - Не успеешь, - сообщил я, демонстрируя подтверждение этому. Он грохнулся на подушки, закрывая лицо руками. - А воды тоже нельзя? – спросил он, не глядя на меня. При этом я безошибочно ощущал то, как стремительно твердел его член под моими любопытными ладонями. Ладно, не без их участия. - Можно, но быстро, - разрешил я. И все же вместо кухни он свернул в ванную. Поросенок. Еще и попытался закрыть дверь, но я успел прежде. Я поймал его уже в ванной, прижав к стиральной машине, и он смеялся над моим злым видом, а я пытался утащить его смех, не зная, как он может вызывать во мне новые и новые волны чего-то абсолютно неутолимого. Я целовал его под душем в бесконечном объятии, и требовал рассказать, как в его голове вдруг появилась такая интригующая идея и что меня еще ждет, и он рассказывал, ничуть этого не стесняясь. Вода падала в основном мне на голову, а он аккуратно обнимал меня, избегая ее из-за своего страха, и я не помню, чтобы мы делили такой долгий душ, потративший почти весь запас бойлера. Когда мы вышли оттуда, секса не хотелось. Хотелось просто говорить, о том, что делал без меня он, о том, как ловил пустоту я, о том, что мы будем делать завтра… Уже сегодня. Я пил горячий глинтвейн и почти засыпал на диване, завернувшись в своей теплый халат, а он лежал на моих коленях и рассказывал что-то о том, как ему пришла в голову идея попробовать украсить все по правилам, только единых правил он не нашел. - Останься со мной навсегда, - вдруг произнес я, хотя я чертовски боялся этого весь день. Он замолчал на полуслове, смотря на меня снизу вверх. - В смысле? – спросил он неуверенно, разглядывая меня еще внимательнее. - Сейчас, - пробормотал я, аккуратно снимая его голову со своих коленей. Как только я достал привезенное мною кольцо, я испытал снова сполна все волнение от того, как правильно попросить его об этом. Енох встретил меня напряженным взглядом. Я здорово растерял всю уверенность в том, что это прозвучало правильно. Я опустился на колени перед ним и здорово испугался того, что он может мне отказать. Он имеет право мне отказать. От этого меня почти затошнило. Енох не из тех, кто следует определенным традициям, тем более что знаком со старыми их версиями. И, возможно, его это испугает, как любая демонстрация наших чувств на людях. Но я должен спросить его об этом. - Останься со мной навсегда. В моей голове не было лучшей фразы. - Навсегда – это как? – напряженно спросил Енох, и у меня не было достаточно точного ответа на этот вопрос. Я взял его руку и спрятал в ней то, что вез сюда из последнего города своей охоты. От волнения я не мог смотреть ему в глаза. Я вдруг увидел, что петля на его запястье изменилась. Это заставило меня забыть о том, что я, собственно, делал. Петлю пересекала черта, перед которой было написано «Hollow», а за чертой «Heart». Я понятия не имел, что это значит. Его рука сильно сжала кольцо. Наверное, я совершил ошибку. Что значит эта его новая татуировка? Что значат эти слова? Почему пустое сердце? Что, черт возьми, происходит? Он вдруг поднялся с дивана и прошел мимо меня, оставляя меня в панике. Я не знал, что мне делать. Это обидело его или разозлило или что, черт возьми, не так я себе это все представлял. Я с трудом успел накинуть куртку, чтобы выбежать за ним на чертов мороз. - Енох, прости, - я обнял его со спины, еще даже не замечая холода. Прости, что бы это ни было. Прости, если я по глупости что-то еще не разглядел в тебе. Прости, если я полный придурок и сделал что-то не то. Прости, что не понимаю этого. - Это не, - он глубоко вздохнул. – Это неправильно. - Почему? – Я приготовился к сражению представлений о традиционной и нетрадиционной любви. - Ты должен иметь выбор. Однажды меня не нужно будет спасать, - произнес он странные слова, в которых я ничего не понял. - Чего с тобой делать? – тупо спросил я. - Я все равно не подхожу, - начал он. Я решил, что самое время его заткнуть. - Я любил тебя год назад, люблю и сейчас, люблю так, что каждый раз думаю, что у меня инфаркт, и я буду целовать тебя до тех пор, пока ты не заткнешься, - сообщил я ему после своего весьма властного поцелуя. Я понял, что он попросту боится этого. - Нельзя решить что-то раз и навсегда, - упрямо заявил он. Пришлось поцеловать его еще раз. Я начинал сильно замерзать. - Просто скажи мне да, - почти приказал я. - Я не могу, - продолжал упрямиться он. – А если кто-то из нас умрет, а если… Третий поцелуй. Когда же он замолчит со своим вагоном сомнений. - Это знак того, что я хочу, а не знак того, что ты мне обязан. Если вдруг что-то измениться, его всегда можно снять. – добавил я. – Не надевай его, если ты не испытываешь того же. Дело не в том, что будет или не будет. Дело в том, хочешь ты этого или нет. Мгновением спустя я все еще был уверен, что он сейчас скажет мне еще что-нибудь откровенно глупое. Я с трудом поверил своим глазам. Он все же надел его на руку. Я спешно повторил то же самое, собираясь сказать, что ничто не заставит меня его снять, когда он вдруг поцеловал меня. Я снова перестал замечать холод, перестал замечать морозный туман, что оплетал лес вокруг, я вообще ничего не ощущал, кроме сумасшедшего счастья и теплых губ Еноха, который только что дал обещание быть со мной столько, сколько это возможно.