Дни Еноха

Солнце клонилось к закату в третий раз за то время, что я был здесь. Это было единственным, что я замечал. Моему телу хотелось есть и спать под конец первого же дня, и Эмма подкармливала меня как могла. Выйти из комнаты я не мог физически. Мне казалось, что только мое присутствие держит его живым. Я никогда не молился. Никогда не верил. Но если там был хоть кто-нибудь, способный помочь мне, я был готов достучаться до него. Я не мог потерять Еноха. Ведь его рука в моих такая теплая, мертвые не бывают теплыми, так почему же он не приходит в себя? Я наблюдал за ним без сна сутки, но во всем его теле не было ни единого проблеска сознания. Он дышал, словно спал, но при этом не сходил с ума, как пленники, о которых мне рассказывал Миллард. Я вынужден был выслушать всю историю Каула от мисс Перегрин и всю историю путешествия Рики и Милларда, но мне было абсолютно плевать и на то, и на другое. Я видел, как они хмурились, смотря на то, как я держу Еноха за руку, разговаривали со мной, как со смертником, способным на все. Они пытались вытащить меня из комнаты. За едой. Подышать. Они тащили меня жить. Этого я не хотел. А толку? Джейкоб, существовавший ради траты денег, давно умер. Джейкоб, живущий ради истребления пустот, исчез. Оставался лишь тот, кто был зависим от Еноха. А Еноха… Я не мог этого принять. Ведь он дышит. Его рука все еще такая теплая. Я не выпускал ее. Верил, может быть, что каким-то чудом он узнает, что я сижу и жду. Я был готов сидеть вечность, лишь бы он очнулся. Но в этот, третий, день, я вдруг понял, что его кожа потемнела. Он больше не был белокожим, и это было для меня плохим знаком. Я был уверен, что теряю его. Я никогда не представлял себе, что человек может быть чем-то отдельным от тела. Тело – вот оно, передо мной, оно живое, но оно… Оно пустое. Я чувствую это каждым рецептором внутри себя. Оно даже не пахнет так, как я к этому привык. Оно уже не мое, потому что не хватает чего-то столь… Столь родного мне. Я отказывался принимать его смерть, но поневоле погружался в воспоминания. Все они причиняли мне боль, особенно те, на которых мы обречены остаться навсегда. Ведь он не сказал мне, что я значил для него, не сказал, почему ответил мне несмотря ни на что. Мне было невыносимо вспоминать каждое прикосновение, но у меня больше не было выбора. У меня ничего не осталось. В этой комнате все незнакомо, и даже его тело. Я видел, как он спит, миллионы раз – утрирую, конечно – и поэтому я знаю, что он не спит. Его просто нет. Так чертовски трудно уложить это в своей голове, прижимаясь губами к безвольным пальцам. Тело – это всего лишь инструмент, а потому люди всегда будут изменять традиционным понятиям о любви, потому что у любви нет и не может быть законов и ограничений, ведь мы любим душу, любим то, что совсем не видно при первом взгляде, угадываем это интуитивно, словно случайно. Мы не знаем истории человека, мы не знаем, почему он вдруг иного пола, но это чувство ни с чем нельзя перепутать. Оно греет, оно болит, оно сверлит дыру и обманывается лишь на пару минут, не больше. Полюбив, мы обрекаем себя на страдание, заранее не зная, будут ли наши чувства ответны. Я люблю не тело, я хочу не тело. Я использую его как единственный способ показать, что все это уже не случайно. И больше этого не могу. - Джейк, - я уже не смотрел на Эмму. – Тебе стоит поспать. Так больше не может продолжаться. Я молчал. Не ей решать, что может, а что нет. Если я уйду, я признаю, что это все. Даже в туалет я выходил с неприятным ощущением разбивающегося сердца. Но и чем дальше я сидел рядом, тем сильнее оно трещало. Я ловил себя на желании лечь рядом, но одергивал себя – бесполезно, это все равно, что обнимать куклу. Это тело еще несет его отпечаток, но оно меняется. Я снова и снова глажу его худое запястье, понимая, что от этого нет толку, от моего присутствия нет толку, и мои глаза горят, может, от усталости, может, от слез, которым я не даю свободы – сигнала того, что все мое тело на грани выносливости. Его лицо было спокойной и расслабленной маской, и это оказалось еще страшнее маски смерти, ведь оно обманывало крошечной надеждой на то, что он откроет глаза. - Джейкоб, мне жаль, но, - она не договорила. – Джейк, ладно, просто поспи, хорошо? Сходи в душ и поспи. Я посижу с ним вместо тебя? Сначала я хотел послать ее к чертовой матери. Глаза горели так, что еще секунда – и слезы опозорят меня. Я бессилен даже перед собственным телом. Оно воняет, оно устало, оно жалкое и может существовать без Еноха, а вот сам я – нет. Я еще раз смотрю на его лицо. Слегка потемневшее, оно кажется мне красивым, но пустым. Вся красота исходит от души, и мне было жаль, что он в этом неестественном промежуточном состоянии, где нет жизни, но и смерти тоже нет. Каждая деталь в нем напоминает мне о недалеком прошлом, и мне еще хуже, когда я понимаю, что он больше не посмотрит на меня со смущенной надеждой увидеть во мне восхищение, никогда не закатит глаза, никогда не… Я держусь потому, что его рука все еще теплая. Должно быть, я так много раз цеплялся за нее, что она болела бы, будь он в сознании. Она больше не будет гладить меня так мучительно нежно, что идет вразрез со всей его внешностью, удивительной, резкой и почти неприступной. Я пытался. Не знаю, зачем, на грани истерики, я прижимал его руку к своей щеке, но это была всего лишь глупая попытка обмануть себя. - Мы завтра отплываем из Акра, может быть, за его пределами Еноху будет лучше, - предположила Эмма. Ему бы не понравилось мое малодушие. Я встал и вышел из комнаты на онемевших ногах. Думал, что умру, но нет, шел к какой-то пустой комнате, механически ел ужин и стоял под душем, находя успокоение в полном мысленном вакууме. Вода была холодной, просто обжигающе холодной, и я хотел бы перевести всю эту внутреннюю боль в физическую, чтобы мне было некогда думать о том, что я потерял. В моей голове какие-то приторные отголоски моих фантазий переплетались с моим настоящим. Я повторял про себя, что он мертв, что он пошел на это из панического страха обречь меня на свою же судьбу, на ненависть, которая ждала нас так или иначе через пять или десять лет одного и того же дня. Мы не бесконечны, в петле развитие останавливается, и можно узнать человека до конца, устать от него. Возненавидеть его. Он умел думать о будущем, а я нет. Именно поэтому я здесь, живой и жалею об этом. Душ выпил последние силы, и я грохнулся на постель голым и мокрым, потому что мне было абсолютно плевать. Хотелось комы. Хотелось не думать, не вспоминать, но хоть я и дремал, перед моими глазами все время оказывались мелочи, от которых ныла моя душа. Быстрый неуверенный моим чувством взгляд, жаркий, дьявольски жадный поцелуй, его сбивчивый шепот, от которого я теряю голову. Терял. Терял. Я не знаю, как трансформировать это в физическое ощущение. Меня жгло и резало на куски тем, что я никогда больше не вызову в нем сумасшедший ответ, никогда не пострадаю сердцем от его рук, что так ласково заботятся обо мне. Я был зол. Зол на весь мир. Беспомощный мальчишка впервые влюбился, типичный сюжет каждый день в любом городе Америки, но это было больше, чем любовь. Я задремал. В дреме я беспокойно ерзал по кровати, постоянно то падая, то спотыкаясь в своих снах , от чего тут же вздрагивал и открывал глаза, но видел лишь темный незнакомый потолок. Я свернулся калачиком, надеясь избежать этих ужасов моего испуганного потерей сознания. Я справлюсь. Однажды. Не сейчас, не через год, но справлюсь. С дырой в сердце, но буду жить дальше, возможно, однажды смогу с кем-то переспать. Это естественно, справляться с потерей, ведь иначе люди вымирали бы настоящими цепочками, оставляя Землю пустой. Я ощутил его присутствие. Оно было как…. Как случайно занесенный желтый лист осени, но я безошибочно узнал его. Шепот Купели сопровождал этот чудесный сон, и я последовал за этим листком. Он жил, он существовал, и от этого мне было тепло и хорошо, но вскоре я понял, что не могу его найти. Я запаниковал. Запутался в одеяле и проснулся. Меня трясло. Это, наверное, то, что ощущают наркоманы, когда нет дозы. Синдром отмены. Что теперь? Я не хочу завтра, но и в сегодня для меня уже нет места. Я завернулся в одеяло и побрел по коридору. Не хотелось, чтобы меня видел хоть кто-нибудь, и в этом мне помогал третий час ночи. Поэтому я шел, вероятно, на импровизированную кухню, когда снова уловил это. Приятное сияние знакомой мне души. Сон во сне. Сейчас я опять проснусь. Может быть, позволить мозгу обмануть себя? Хоть на несколько минут сна. Пожалуйста. Я так хочу увидеть его снова. Я оказался перед нужной дверью. Он лежал так же, как и пару часов назад, когда я оставил его здесь. Я был разочарован. Хотелось спрятаться под одеяло рядом с ним, но в то же время это внушало странное отвращение, как лежать с телом мертвого. Я сел на свое место, понимая, что это порочный круг, из которого нет выхода. Я уткнулся лбом в его постель. Игры разума. Кто знает, к чему они приведут меня? Я заснул. Мне снилось, что я снова с ним, снова рядом, и его рука почесывает меня за ухом, как кота. Этого я выдержать не мог. Горячий след на щеке заставил меня очнуться, и я открыл глаза, задыхаясь от нежелания дышать. Разве я заслужил это? Да, у нас нет будущего, но могли бы быть дни настоящего, его Дни, которые я менял бы каждый раз до неузнаваемости столько лет, на сколько хватило бы моей фантазии. Это полноценный обмен. И тут я понял, что рука мне не приснилась. Мягкие массирующие движения устроились за моим ухом. В ярости я поднял голову, чтобы уничтожить приколиста, как вдруг обнаружил открытые глаза Еноха. Едва-едва, но он все же смотрел на меня. Слабая его улыбка повергла меня в состояние безумия. Даже если я сплю, это чудесный обманчивый сон. Его лицо в моих руках, слегка ошеломленное, но узнающее меня. Я целовал все, что придется, от губ до переносицы, яростно вжимаясь губами в его кожу, такую непривычно теплую, такую странно потемневшую. Вряд ли кому-нибудь хватило сил меня остановить, а ему было достаточно просто с трудом коснуться меня рукой. Я замер, тщательно ища признаки того, что это кто-то другой, иначе зачем меня останавливать? -Ты меня раздавишь сейчас, - сообщил он мне хрипло, и я с облегчением сполз с него рядом на кровать, но это был максимум свободы, что я был в состоянии ему предложить. Мне нужно было подтверждение того, что это не сон. В несколько секунд то пустое тело, которое я так преданно стерег, снова стало таким нужным мне человеком, и я чувствовал это даже с закрытыми глазами. Я закрыл их, потому что мог бы отреагировать еще более открыто, чем был готов. Да и рукам, и обонянию я верил больше, чем глазам. Я боялся увидеть хоть что-нибудь не то, что-нибудь глупое, что разобьет теперь так быстро расцветающую надежду. Не похоже, что у него были силы мне отвечать. Нужно было много смелости, чтобы открыть глаза. -Как ты себя чувствуешь? – спросил я тихо, от пережитого волнения дыша чаще, чем нужно. - Не так, как раньше, - ответил Енох. Он хотя бы не вырывался из моих рук, а я держал его обеими, лишь ненамного отстранившись, чтобы спросить. - Хуже или лучше? – зачем-то спросил я, хотя в идеале мечтал бы спросить, осталось ли в нем хоть что-то ко мне, но ведь он не говорил об этом, так что как я мог спросить? Я не мог лежать спокойно, мне нужно было… Нужен был Енох. И я понятия не имел, как его достать вне этого тела, которое в моей голове за эти дни стало самостоятельной и бесполезной единицей. Я скользил носом за его ухом, с облегчением обнаруживая в совершенстве знакомый запах, исследовал пальцами его пальцы, уже живые, уже знакомые. - Я еще ничего, кроме тебя, не успел увидеть, - в своей ворчливой манере отозвался он. Я отодвинулся. Обычно я не обращал внимания на этот тон, но теперь, после трех дней… А ведь он не знает, наверное, об этом, откуда? – И этому я рад особенно, - я словно нырнул в теплую воду из холодного воздуха, с тянущим ощущением под ребрами от невыразимого ощущения облегчения я обхватил его руками и ногами, не собираясь отпускать. Не знаю, найду ли я нужные слова, чтобы рассказать, что я пережил. Наверное, отчасти я все еще стыдился этого. Своей странной, глубокой привязанности. - Еще раз сделаешь так, и я тебя убью, - признался я честно ему на ухо, не желая уменьшать силу своего объятия. - Нелогично, - возразил он. Как будто мы не могли обойтись без спора. - Найду твой дар, воспользуюсь Купелью, научусь им пользоваться, вызову тебя и еще раз убью, - чуть расширил я свое обещание, и от его улыбки, спрятанной от всех, кроме меня, в моей же шее, мне стало так хорошо, насколько это вообще возможно. Мои руки дрожали от того, что я носил в себе эти дни. Только сейчас я понял, насколько устал. Какого предела достиг. Я даже не мог понять, что теперь могу планировать, могу думать о том, что будет через пять, через десять минут, завтра… В будущем. В нашем будущем, и это уже будут не его дни. Это Наши Дни. Даже если у него найдется еще миллион причин не быть со мной, я просто привяжу его к себе и накачаю какими-нибудь транквилизаторами, выбью все эти идиотские сомнения и риски будущего под гипнозом, я больше не допущу ничего подобного. Потому что без него я больше не полноценный человек. -Я должен это объяснять? – спросил он меня, отодвигая от себя мою голову. Даже по его требовательной хватке длинных пальцев я дьявольски соскучился. Я подумал. -Нет, - решил я, хотя это грозило стать правдой не сегодня и не завтра. Мне нравилось до безумия так, как он смотрел на меня. С уверенностью, что я не исчезну, что я все равно прощу, хоть и не пойму, взглядом, который лишь доказал мне, что ничего никуда не исчезло, хоть он не дал этому своего названия. Его руки зачем-то осмотрели мои глаза так, словно я был на приеме у врача. Это было возмутительно равнодушно после этих трех дней, как вдруг его ладони бережно обхватили мои щеки. Я тут же растаял обратно. - И все же прости, - довольно решительно произнес Енох. – Тебе нужно поспать. - Плохо выгляжу? – полюбопытствовал я. - Если учесть, что у тебя в глазах кровь. У меня не было шансов устоять. Внутри меня было хоть и шаткое, хоть и сомневающееся, но все же спокойствие, а он прекрасно знал, как меня успокоить. Вместо век у меня были горящие незакрывающиеся и вообще лишние шторы. Мои полчаса дремы ничем не помогли, но куда им по сравнению с тем, как снова и снова его легкие прикосновения заставляют мои глаза расслабляться. Я смог их закрыть больше, чем на несколько секунд. Темнота перед ними уже не была угрожающей, и я выныривал из нее все реже и реже, фиксируя каждое прикосновение к себе. Я окончательно провалился в сон, наповал сверженный его объятием. Уже не я, а он защищал меня, прежде всего от своей же собственной выходки. Может быть, мне снилось, может быть, нет, но я слышал, как он снова и снова извинялся, прижимаясь ко мне все сильнее и сильнее. А мне этого уже было не нужно. Главное, что он выжил. ** Я перевернулся на один бок. Пусто. На другой. Пусто. Это заставило меня проснуться. Комната была погружена в сумрак, и черт знает, сколько я проспал. Это же петля, в ней нет времени. Если это петля, как Енох может в ней быть, лишившись странной души? А что, если я проспал все на свете, и он уже не здесь, а за пределами петли или… -Я здесь, Джейкоб. Я спешно собирал внутри себя упавшие органы, матерясь про себя. Вот этому всему лучше быстренько пройти, потому что я не должен быть так эмоционально лабилен. Наверное, когда-нибудь я привыкну к тому, что мне придется его ненадолго отпускать. Не в ближайший год. -Сколько я спал? - Часов шестнадцать. Я наконец нашел его взглядом в кресле. Он продолжал меняться даже в этой древней петле. Его волосы явно удлиннились и дико ему мешали, но я тут же понял, что не собираюсь разрешать их убирать. Они делали его очень… обманчиво простым. Что-то случилось с его странными щеками – они исчезли вовсе, оставив лишь резкие скулы. Он позврослел за то время, что я спал, и это вызвало во мне еще большую волну восхищения. В нем не осталось совсем ничего подросткового, наоборот, я бы дал ему чуть больше двадцати. Я могу подойти? Или нет, черт, надо хотя бы умыться. Я сел на кровати, пытаясь оттереть противную пленку на лице от долгого сна. Во рту было не лучшее ощущение, да есть я хотел как монстр. Пришлось вставать и ползти в ванную на негнущихся ногах. Можно было умыть лицо, но под одеялом я очевидно вспотел по максимуму. В затуманенном сознании я забрался под душ. Только мощная струя воды потихоньку привела меня в чувство. Я окончательно проснулся, закрыв кран. Теперь я почти ощущал себя человеком. Я повернулся, чтобы вылезти из ванной, и понял, что Енох стоит в дверях и смотрит на меня. Точнее, протягивает полотенце, но вместе с тем смотрит. Без стеснения, с некоторым любопытсвом, и если бы я еще не был ошарашен внезапностью того, что мы снова вместе, тем, что он выглядел иначе, я бы затащил его под воду. Все мои желания вырывались на свободу, но была еще какая-то странная пауза между нами. Этой паузе осталось жить всего пару минут, я клянусь. - Завтра мисс Перегрин везет всех в новую петлю, - произнес он, оторвав меня от некоторых привлекательных мыслей. Он словно хотел этим мне на что-то намекнуть, но я тормозил об его взгляд. В нем тоже был вопрос, только другой. Петля его не пустит. - Значит, завтра нам с ними не по пути, - сказал я, наблюдая за тем, как он расслабляется от моих слов. Он прислонился к стене, и больше я ждать не мог. Хватит, ждал, хватит этих чертовых пауз. Он ждал этого от меня. Я заключил его в ловушку между собой и стеной. Я остановился лишь для того, чтобы навсегда запомнить это ощущение. Я могу. Могу целовать его когда и как захочу. - А куда нам по пути? – спросил Енох с жгучим интересом, и я решил не отвечать. Какая, к черту, разница. Сегодня нам по пути в постель. Я ждал уже испытанного нами сумасшествия. Но вместо этого я никак не мог поцеловать его, привыкая к тому, что он рядом. - Я изменился? – спросил он напряженно, не понимая, почему я не двигаюсь. Его неуверенность в своей привлекательности для меня была просто очаровательна. - Да. И это правда. - И теперь хуже… - хотел спросить он, но больше я выносить не мог. Я привык, я запомнил, сохранил это великолепное ощущение Еноха рядом. Мои руки прошлись по его скулам и убрали пряди черных волос назад, обнажая лицо. Они были намного длиннее, чем я запомнил, и это было определенным плюсом. В его лице проступило что-то неуловимо южное, но тело меня волновало во вторую очередь. Я любил его любым. Живым. - Не говори ерунды, - попросил я, мягко чмокая его прямо в кончик носа. Это всегда его раздражало, как и сейчас, и я с радостью увернулся от его попыток ткнуть меня под ребра. Да, во мне было желание, была капелька возбуждения, но я все еще был сумасшедше счастлив от того, что он жив. Мне чертовски нравилось видеть его лицо свободным от непослушных прядей, такое… уверенное в себе. И как при этом он умудряется сомневаться в том, что я хочу его. - Где мы будем завтра? – спросил он серьезно, снимая мои руки с лица и заводя за спину. Я послушно обнял его, сжимая ткань футболки. Жар его тела был свидетельством того, что он реален. Мы реальны. - Где захочешь, - пообещал я, смотря ему в глаза. Он слегка задумался. - Я не знаю, - признался он. - Там будет видно, - нетерпеливо проговорил я. Мне хотелось как можно скорее поцеловать его, добавить реальности, но он склонил голову к моему плечу. – Енох, - раздраженно позвал я, потому что черт возьми, столько времени мы оба бодрствуем, но поцелуя так и не было, и это чертовски напрасная трата времени. Он поднял голову, с любопытством разглядывая мое лицо. - Да? – усмехнулся он, устраивая ладони на моей груди. Хитрый прищур его глаз подсказал мне, что он прекрасно понимает, чего я так жду. Вредность у него в крови. Я ожидал иного. Ожидал… Черт знает чего. Не такого. Не такого удушающего поцелуя потребности, в котором он так отчаянно прижимался ко мне, не этой высокой температуры между нами, так что я целовал его все быстрее и быстрее, хотя хотел совсем наоборот. Я бы хотел исследовать все его губы, весь рот, все, что только мог, все лицо, запомнить каждую деталь, но вместо этого он втянул меня в глубокий поцелуй, судорожно сжимая мое лицо руками, лишь бы я не отстранился. Я заражался его отчаянием, его страхом не успеть, и точно так же держал его возле себя, может, грубо, может, слишком сильно нажимая на затылок и удерживая за подбородок. Я едва ли прижался к его губам, как они моментально впустили меня. Это был чертов разговор между нами, неловкий в своей скорости, яркий в своей силе, но мы оба задыхались, пытаясь признаться первым. Я ощутил какой-то переломный момент в нем буквально через несколько секунд, после чего он дернул меня на себя, заставив меня не оставить между ним и собой ни единого сантиметра. Я прижал его бедрами, и от этого случайно обнаруженного его возбуждения испытал какой-то ступор. В действительности я так никогда и не смог представить секс с ним. Енох отпустил меня, отстранившись, и напряженный взгляд его блестевших от возбуждения глаз объяснил мне, что он не понимает моей задержки. А я думал только о том, что никогда не делал этого по любви. Никогда не делал этого с тем, кто не имел опыта. Он хотел спросить явно какую-то глупость, и я заставил его замолчать новым поцелуем по моим правилам. Я был почти испуган тем, что рискую напугать его. Мне было невыносимо приятно ощущать его руки на своей шее, гладящие меня так странно успокаивающе на фоне рождающегося возбуждения. Он следил за мной широко открытыми глазами, словно боялся, что я передумаю. Все было еще хуже. Я не передумаю никогда. Но и начать я не мог. Я знал, что после мне снесет крышу, что я не смогу больше и секунды далеко от него, что я буду хотеть его снова и снова. После я вряд ли смогу просто поговорить с ним в ближайшие несколько дней, потому что я хочу наверстать все, что упущено. Наконец он подался вперед, заставив меня чуть отклонить голову. Я вздрогнул в тот момент, когда кончики его зубов чуть прижали мочку моего уха. Все его тело умоляло о контакте, как и мое, и мне не было причин больше медлить. Кроме того, что отныне мы вместе. Мои руки проникли под его футболку, и я гладил все, до чего только мог дотянуться. Он напрягался от моих легких поглаживаний и еще больше тянулся ко мне. - Ты фантазировал об этом? – спросил я Еноха. Он резко выдохнул и замер где-то под углом моей челюсти. Я и хотел, и не хотел знать правду. - Да, - наконец тихо произнес он, стыдливо и скромно прижимаясь губами к моей шее. - Об Эйбе? – спросил я с усилием, и ревность давала мне сил. Возможно, я слишком сильно сжал его, настолько, что он задержал дыхание. - Очень давно, - прошептал он едва слышно, пытаясь оттолкнуть меня. - А обо мне? – задал я последний вопрос, и он едва слышно застонал. - Каждую ночь, - помедлив, произнес Енох. – Каждую чертову ночь с тех пор, как я встретил тебя, - добавил он. Черт возьми, его поцелуй был просто дьявольски отчаянным. Я пожалел, что за мной нет стены, мне было не удержать его, такого яростного, такого великолепного в своем желании ко мне. Я сорвал с него чертову футболку, и мы были на равных, полуобнажены, разделившие одно желание на двоих. Ни одно объятие не помогло бы мне в своем желании вдавить его в себя, и я мог лишь бездумно обманываться поцелуем, не замечая, насколько горят мои собственные губы. Я чуть прижал зубами его губу, и он отомстил мне сильнее, и это была схватка ни за что, за упущенное нами время. С меня сползало полотенце, и я был вынужден держать его между нашими бедрами. Он потерся об меня словно случайно, затем еще раз, и я сжал руки на его поясе, понимая, что хочу сделать с ним миллион самых неприличных вещей на свете. Но не стоя, не здесь, не в спешке, которая почему-то захватывает нас все больше и больше. И все же я соскользнул рукой с его пояса. Это был последний Енох, с которым я не был знаком. От его затуманенного взгляда мой собственный член распирало прилившей изнутри кровью. Я и сам бездумно потирался о шершавое полотенце, понимая, что я не продержусь и нескольких минут в прямом контакте с ним. Я дышал его запахом, я бесстыдно облизывал каждый сантиметр его восхитительно напряженной шеи, а моя рука оказалась там, где больше всего была нужна. Я был вознагражден чем, что я уловил в тату-салоне, его ярким, чувственным удовольствием от одного лишь прикосновения просто через ткань. Я сделаю с ним все, что только вспомню, этой же ночью, не раз и не два, потому что мне нравится видеть его раскрасневшимся, требующим, возбужденным и при всем при этом смущенным тем, о чем он фантазировал, но никогда не испытывал. Я встретился с ним губами из-за того, что он заставил меня это сделать, и я ловил его язык, дразняще скользящий по моим губам, послушно не позволяя ему смотреть на то, что делает моя рука. Я расстегивал ширинку и безошибочно ощущал, насколько напряжены мышцы его живота. Я не удержался и провел по ним рукой, получая эстетическое удовольствие от их контура под кожей. Мне было жарко в ловушке его рук, длинных кудрявых волос и увлеченных губ, но только так он мог привыкнуть к этой близости. Я старался не ошарашить его откровенным прикосновением, но и тянуть не мог. Я был возбужден не меньше его, в основном его ответом, которого я так желал. Стоило мне обхватить рукой его член у основания, как он тут же отстранился, закрывая лицо руками. Я протестовал, и он провел ими по лицу наверх, снова убирая непослушные влажные волосы. Он выглядел напряженным, но смирившимся. Я хотел отвлечь его столь понравившимся мне танцем губ и языка на его шее, волшебно и притягательно пахнущей им самим так остро, что можно было перекачивать в готовые флаконы, но от этого он еще больше терялся. Я осторожно проводил рукой от основания к головке, освобождая его член из-под белья, и огонь на его щеках передавался моим с удивительной скоростью. Он потрясающе часто дышал, закрыв глаза, и я управлял его телом как хотел. Он едва заметно толкался в мою руку, явно ненавидя себя за это, но мною управляла лишь нежность. Я хотел, искренне хотел бы подарить ему не только это удовольствие, а гораздо более интимное, более открытое. Я думал, что ему нужно время, чтобы привыкнуть. У меня разом пересохло в горле, когда его руки вдруг провели по моему животу вниз, стаскивая полотенце. В его приоткрытых глазах я угадал полное бесстрашие и толику смущения. Он был далек от спокойного анализа происходящего, ровно так же, как и я, понимавший, что дело не только в руках и силе трения. Я мог бы кончить просто от одного вида его пальцев, крепко сжатых вокруг своего члена. Но почему-то держался, наслаждаясь тем, как сбивчиво дышим мы оба, замерев в чем-то похожем на полупоцелуй. Это было совсем не то, о чем я мечтал, но и остановиться было невозможно, потому что я прикипел взглядом к его пересохшим покрасневшим губам, к его полуприкрытым глазам, в которых я угадывал более сильное желание по сравнению с моим после стольких лет ожиданий. Я прервал это первым. Еще немного, и я просто не вынесу той силы любви к нему, что живет внутри меня, это нужно прекратить, нужно дышать, нужно думать, потому что я хочу медленно, не хочу сходить с ума, хочу регистрировать каждый его вдох, каждый едва слышный стон, я хочу сделать с ним все и во всех известных позах, наслаждаясь каждым мгновением близости. Я не хочу как подросток в гормональном взрыве. Я хочу любить его, а не просто переспать с ним. И если для этого нам нужно кончить хотя бы раз быстро, я готов это ускорить. Мне нравилось его непонимание, его первые мгновения паники, когда он понял, что я хочу сделать, но от первого же моего широкого и влажного движения по нежной, хоть и упругой коже головки его возбужденного члена он сдался. Енох не представлял, что такое может быть, успел лишь подумать что-то одно, думаю, об отвращении, которого во мне вообще не было, прежде чем я лишил его всяческих мыслей. Я был покорен тем, как отчаянно он запрокинул голову, стараясь, возможно, отвлечься от того, как уверенно я скользил губами вдоль ствола, пробуя все глубже и глубже и с некоторой опаской ожидая рефлекса, который я, впрочем, умел подавлять. Мне нравились его напряженные руки, вжавшиеся в стену, потому что до меня он попросту не доставал, каждая мышца его пресса напрягалась вместе с мышцами шеи, и я впитывал в себя этого нового Еноха, с влажной потемневшей кожей, с этими великолепными кольцами черных волос, прилипших к шее. Я отвлекался на то, чтобы не заставить его кончить, отвлекался, потому что ему нравилось испытывать то, что я оказался в состоянии ему подарить, и иногда мне приходилось отпускать его член полностью, когда я понимал, что он на грани. Мне казалось, я могу делать это вечно, ровно до тех пор, пока я не услышал злое «Портман». Моя фамилия отдалась во мне бурной волной какого-то особенного возбуждения, смешанного с предчувствием. Я моментально обхватил его член вокруг основания, отдавая оставшейся части внутри моего рта все доступные движения, которые доводили его до грани. Я продолжал делать это даже тогда, когда ощутил жаркую пульсацию прямо под своими пальцами под горячей кожей, понял это по тому, как он замер. Я сомневался насчет того, простирается ли отсутствие моей брезгливости так далеко, после чего понял – да, настолько далеко, я способен проглотить всю его сперму, не поморщившись, потому что знаю, что если он увидит ее на мне, секса я не получу еще недели три из-за его стыда и моральных терзаний. Енох сполз по стене, все так же отказываясь открывать лицо. Я убрал его руки насильно, и он посмотрел на меня с плохо скрытым восхищением. Я видел, что несмотря на миллион уже родившихся в его голове лишних мыслей и сомнений, ему чертовски понравилось то, что я сделал. Пусть это давно было опошлено в моем мире, сейчас я воспринимал это иначе. Я прислонился к стене рядом, подпитывая свое собственное возбуждение тем порочным видом Еноха, который впервые стал мне доступен. Я не собирался заставлять его делать ничего такого, к чему он не был готов. Он посмотрел на меня именно с этим вопросом. И я покачал головой. Не надо делать то, что не хочешь. Я был вознагражден потрясающим поцелуем, демонстрировавшим то, насколько быстро способен учиться Енох, и не менее обучаемой рукой, что так уверенно накрыла мой член. Я играл с его губами, останавливая поцелуй, и он иногда слабо улыбался, вынужденный целовать меня первым. Я думаю, что я кончил не от этого, а от какого-то мгновения, в котором сложились его губы, его взгляд, его руки на мне и осознание, что я могу получить это еще неограниченное количество раз. Я пытался привести себя в порядок, но не мог. Сбивался на восхитительное обнаженное плечо Еноха передо мной, и хотя я просто хотел отмыться, вместо этого я снова и снова целовал его плечи, пока он умывался. Может быть, в своих поцелуях я здорово обслюнявил его, но теперь это казалось просто смешным. Он отпихнул меня от себя, и я покорно полез под душ второй раз. Я лениво думал о том, что ждет меня вечером, когда Енох вдруг возник передо мной, моментально попадая под струи воды. Я не мог испытывать никакого возбуждения, но все равно испытывал, какое-то явно не физическое, от того, как он обнимал меня, как скрывался в моих руках, как ворчливо и нехотя отвечал на поцелуи. Я собирал его распрямленные водой волосы рукой в подобие хвоста, после чего снова отпускал их, удивляясь тому, как легко вода побеждает кудри. Я ощущал лишь вкус воды на его губах, но это было вполне неплохо – я не был готов к еще одной новой близости. Я лишь грелся в прямых струях воды, грелся о Еноха, обнявшего меня с полным доверием, после чего я вдруг понял, что стеснение просто не может возникнуть после того, что произошло. Поэтому я так спокойно обнимаю его, а он меня. Мы все успеем. - Разве тебе не нужно домой? – спросил Енох, отстраняясь от меня. - Не завтра точно, - признал я, наверное, их новость о моем выборе не порадует. Енох принял мой ответ, и я прервал нашу беседу крайне хозяйским поцелуем. Он реагировал бессильной улыбкой, желая и ворчать, и отвечать мне одновременно. Я не прошел квест Еноха целиком, но ощущал явный прилив сил на этом этапе, лишь гадая, каким он может быть. Я думал, что не найду слов, не препарирующих меня изнутри, чтобы рассказать, что было после его поступка, но я вдруг сам заговорил об этом. Он ничего не делал, чтобы спровоцировать это, просто я знал, что могу рассказать Еноху все, что угодно. И он никогда не воспользуется этой правдой, никогда не попрекнет моей слабостью и никогда не использует мою уязвимость. Енох слушал и молчал, бездумно смотря на позеленевшую от сырости стену. - Я должен был так сделать, иначе не имел бы права, - начал он, нахмурившись, и я вполне уверенно закрыл ему рот рукой. Я понял или пойму, иначе меня бы здесь не было. Его облегчение от того, что я не требовал объяснения, можно было просто руками потрогать. Енох вдруг слегка засуетился, и я не понял, что он ищет. Как только в его руках оказалась какая-то губка с мылом, я тут же прислонился к стене, предоставляя всего себя для его чертовски приятной заботы. Было что-то изящное в том, как он проводил рукой по моему испачканному животу. Я нравился ему и телом в том числе, и это было видно даже для меня. Мог ли я представить, что Енох способен на заботу? И все же я видел ее, испытывал ее, и большего мне точно не было нужно. Я почти ничего не запоминал, просто растворяясь в настоящем между нами. Помнил только холодный старый кафель, явно не из истинного времени Акра, помнил влажность долгого душа и Еноха. Помнил, потому что открывал заново то, что ему нравилось и не нравилось, выяснял какие-то мелочи, вроде той, что он не может стоять под душем с головой, ибо ему кажется, что он тонет, и все еще хотел знать, как произошло то, что я понравился Еноху. А ведь и сам я не знал, почему испытал то же самое почти в первый же момент. Существуют ли какие-то невидимые Нити, которые связывают людей и закрепляют их узлами? Иного варианта и быть не могло, ведь не было ни единой нормальной физической причины того, почему даже отнимая руки от его тела, мы все равно не отстранялись. Я вытирал его, а он меня, мстя за то, как я ерошил полотенцем его волосы, и черт, я заслужил его улыбку, которая все еще была способна что-то перевернуть во мне. Мы замерли в полутемной комнате, в паре минут от замерзания, обернутые единым блинчиком одним полотенцем. Пришлось признаться, что я страшно хочу есть, хотя внутри меня сидел страх того, что если мы выйдем отсюда, наша близость обнулится. Удивительно совпал с моей потребностью гоkос Бронвин, созывающий всех на ужин. Я обнаружил, что одевать Еноха ничуть не менее эротично, чем его раздевать. Не знаю, зачем, но я испытал сильное желание надеть на него свою рубашку. Он не возражал, послушно выжидая, пока я застегну все пуговицы. Один рост, одно телосложение, но я чуть объемнее его, и все же рубашка совсем не выглядит чужой на нем. Оставались лишь манжеты. Это была весьма опасная зона, привлекающая меня самым мистическим образом. Если до того я был почти спокоен, не испытывая никакой сумасшедшей потребности, то теперь все круто поменялось. Секунду назад я мог просто обнимать его, довольствуясь тем, что он просто жив, но секунду после мне будет нужно больше. На грани сверхъестественной трансформации я сжал его руку в своей, переворачивая запястьем к себе, и этот знак почти никогда не оставит меня более равнодушным. Сделает он хоть что-нибудь, чтобы запомнить то, кто помог ему прервать петлю? Сделает ли он хоть один знак того, что с появлением меня все это проклятие кончилось, хоть, черт возьми, не благодаря мне? Ведь будь с ним кто-то другой, он все равно сделал бы это, нырнул в Купель и отказался от сил, которыми не мог больше владеть. От этой мысли я похолодел. А где я видел что-нибудь, что подтверждало бы степень его чувств ко мне? Да он может просто хотеть меня, учитывая такой период воздержания. К тому же он способен не говорить все и до конца, я уже убеждался в его умении хранить тайны. Что, если использование меня – еще одна тайна? Без этого я не смогу до конца отдаться своим желаниям. Без его признания я не буду знать, насколько простирается наше будущее. Может быть, в его голове оно ограничено, а я об этом не знаю. Я вообще ничего не знаю о том, что происходит в его голове. Ведь если бы я хорошо изучил его, я бы не был так застигнут врасплох его самоубийственным желанием. И что теперь? Есть желание, оно ответно, есть что-то неуловимо нежное с его стороны. А если я слеп, и на моем месте действительно мог оказаться любой, и этот сложный путь к его доверию был только в моем сознании, а в его… Если в его голове я ничего не стою? Имея дыру в себе размером с целого человека, начинаешь болезненно воспринимать все, что оказывается на самом ее краю. Мне не нравилось, не нравилось ощущать эту уязвимость, но внутри меня не было ничего подходящего, чтобы эту дыру быстренько закрыть. Если бы люди были в ладах со своими душами и их потребностями, мир был бы намного счастливее. Очевидно, что имея две души, все усложняется. Енох нужен обеим. Даже если бы я не был странным, я все равно не прошел бы мимо, потому что так суждено. В нем есть что-то, что заложено вне моей или его странности, что заложено по ошибке в разном времени, и все же я должен был встретить его в какой-то момент времени. Я фаталист, вероятно, но не будь я им, меня бы вообще не оказалось в доме странных детей, я никогда не отправился бы в долгую охоту на пустот, так что хорошо, что во мне нет полумер. И я не могу довольствоваться полумерой с его стороны. Если сейчас это да, а завтра нет, потому что он получит доступ к огромному количеству людей, среди которых может быть кто-то, равный ему по развитию и по разговору, то я готов пережить боль сейчас. Правда готов. Пока Енох не вплавлен в каждый день моей жизни окончательно, пока я еще способен справиться – я это понял, когда оставил его здесь, признав, что надежды больше нет, я могу отпустить его. С трудом, нехотя, но я это сделаю, потому что там, за пределами Акра, у него появится выбор. А я мог стать результатом безысходности. Я поднял голову, чтобы сказать ему об этом. Удивительно слабым я ощущал себя на тот момент, удивительно жалким перед тем, с чем не справится физической силой, но потом я расценю это как самый сильный свой поступок. Я был готов допустить, что он испытывает ко мне все, что угодно, не имея никакого выбора в петле, кроме любви, и я готов был отпустить Еноха, чтобы он был счастлив где-нибудь там. Когда освоится, конечно, потому что выпустить его таким в свой мир я не могу. Да, нам не по пути с остальными странными детьми. Да, я слишком романтизирован, как оказалось, и я верю в то, что такое приключение не может быть просто так, что нашему будущему ничего не угрожает, но я не дарю диктатуру своему мнению. И я должен иметь совесть и сказать Еноху об этом, ведь в моем мире есть множество парней, которые не считают это болезнью. Кто-то гораздо лучше меня, умнее, может быть. Ведь я ничего не могу предложить ему внутри себя, кроме своего тела и своей искренней преданности, но в любых отношениях иногда нужно разговаривать. - Зря я сделал ее, - сказал Енох вдруг, и я проглотил обратно готовую фразу. Не хотелось перебивать, так что я решил подождать. Но он смотрел на свою руку. – Она не верна. - А как должно быть? – я же хотел сказать другое, хотел сказать правду, слабак я хренов. - Здесь должен быть разрыв, - он притянул мою руку к своей и прижал мои же пальцы к одному из колец бесконечности. Я хотел бы спросить, имею ли я к этому отношение. Но не находил нужных слов, я вообще обнаружил в себе некоторую скудность словарного запаса в разговорах с ним. - Всегда можно добавить, - бессильно предложил я. Скажу я или нет? Признаваться было проще. В признании не нужно много ума, ты просто говоришь то, что есть. Здесь я должен признать, что это мучает меня. Что это одна из самых главных причин дыры во мне. Я не знаю, насколько это все важно для Еноха. Если бы я предпочитал парней и жил так долго в изоляции, получил отказ от первого же понравившегося парня, да еще и с некоторыми вещами, которые слышать бы не хотел, а потом вдруг встретил кого-то, кто пытался бы разубедить меня в этом, я поддался бы просто потому, что слишком долго этого хотел. А ведь он не отрицал. Он слишком долго этого хотел. Гораций ведь не видел, насколько мы можем быть вместе. Этого вообще никому не видно, и все же люди как-то находят в себе силы быть рядом, пока это возможно. Так что же мешает мне рискнуть? То, что я так много раз его терял? Что-то во мне поселилось слишком много страхов. По всему миру еще много пустот, примерно около полусотни, так что я обязан закончить с ними, обязан отдать долг своему дару, я не могу просто взять и отказаться от него. Дар значит много жизней в моей ответственности. Я должен продолжить свою охоту ради безопасности других. Поэтому я не должен вдруг думать, что если он уйдет, если я правильно догадался о причинах его ответа мне, то я вдруг умру, нет, сперва у меня есть долг. А уж там… Там я привыкну. Многие живут с такими дырами, мы не человечество, мы решето. - Я думаю, я знаю, что добавлю. - Это секрет или я смогу узнать? – безнадежно спросил я. Это не разговор, это просто ширма. - А как ты хочешь? – Я встретил его взгляд. Он может быть любым. Не существует умения читать взгляды. Я могу видеть в нем то, что хочу. И все же… Все же мне кажется – или я придумываю себе – что он смотрит на меня так, словно… - Я хочу знать, имею ли я к этому отношение, - я вновь перерезал резким движением пальцев его петлю. – Не как причина нападения тварей, - поспешил добавить я. Енох не дал мне договорить точно так же, как совсем недавно я. Я мог только смотреть на то, как весьма изумленно и недоуменно поднимается его бровь. - Как ты смеешь вообще об этом спрашивать? – произнес Енох тихо и угрожающе. Я пожал плечами. Ну, начнем с того, что ты так и не сказал мне ничего. Вообще. Кроме того, что хотел меня, но хотеть – совсем не значит любить. - А что мне еще делать, если я не умею читать мысли? – невнятно пробормотал я в его руку. Енох помрачнел, как будто это было главным недостатком моего существа. Он опустил взгляд куда-то в район моего плеча, и живот мой нехорошо скрутило от того, что он сейчас мне скажет. Ты придурок, Портман, что ты можешь сделать против моих ста двадцати лет? Как будто мое появление могло его изменить, могло его спасти. Ведь людей нельзя изменить, а уж тем более дважды. Эйб сломал его. А я что, надеялся починить? Да это все равно, что сломать второй раз. Место в его сердце уже было занято, и он, имея власть над любым сердцем, мог спокойно закрыть туда доступ окончательно. Да и чем я его достоин, упрямством? Влюбленностью? Обещанием быть рядом всегда? Это просто слова. У него нет повода мне верить. Он провел ладонью от ворота футболки в сторону. Моя татуировка, которая больше не имеет никакого значения, потому что я знаю, что я не один. Знаю, что странность – не всегда повод ею гордится. И я не горжусь тем, что обладаю силой, которая заставила Еноха страдать, не горжусь тем, что лотерея этого гена дала мне относительно пассивный дар. Она лишь свидетельство того, что я был очень глуп и наивен. Ведь он сказал мне именно это в первую же нашу встречу. Что я ношу эту надпись, не зная, кто они такие. Странные. Он был прав. - Есть то, что я никогда не смогу сказать, - вдруг через силу произнес Енох. Я умолял бы его прекратить трогать меня так, потому что у меня сводит челюсть и замыкает проводящую систему сердца, лишает возможности вдохнуть и выдохнуть то, как он проводит рукой по моей татуировке. Но он закрыл мне рот рукой, а внутри, моя слабая часть, моя… Уже не принадлежащая мне часть хочет еще. – И тебе придется это увидеть, Джейкоб. Что я, черт возьми, должен увидеть? Я не вижу дальше собственных проблем. Не вижу дальше собственного чувства, которое не могу осознать в полной мере. Что я сделаю еще ради тебя? Я сдался ради тебя. Я не могу сражаться, если тебе угрожают. Убью ли я за тебя? Уже убивал. - У меня зрение минус полтора, - признался я, когда Енох убрал руку с моего рта. Его могла бы выбесить моя тупость. Но вместо этого он лишь усмехнулся. Усмехнулся, поднимая на меня совсем другой взгляд, тот, которого я никогда не видел, тот, о котором даже мечтать не мог. Даже со зрением минус восемь я понял бы, что он значит. Можно было бы проверить его на наличие странности, способной одним взглядом выбивать душу из тела, но нет, это было то, чего невозможно было выразить словами, это было общение не тел, не мозга, не инструмента. Это был взгляд, который дал мне прямой путь к его душе. Я надеялся, что смогу ответить таким же. Его пальцы робко соскользнули с моей ключицы, словно завязав там какой-то узел этого неожиданного туннеля между нами. Я увидел. Увидел, но еще не могу поверить, сомневаюсь, потому что слишком сильно этого хочу. Хочу знать, что занимаю его мысли, его желания, что ничего этого не было бы в отношении кого-то еще. Что он не хочет близости в принципе. А близости со мной и только со мной. Это ответственность, к которой я готов, но не способен справиться сразу. Он сделал шаг ко мне, а я к нему, и хотя больше не было места, мы продолжали идти навстречу друг другу. Енох был уникальным, и мне не нужно было дополнительных подтверждений этому, и все же я был уверен, что никто не смог бы сказать мне большего без слов вовсе. Я был тем счастливым придурком, который обнимал его чуть грубовато, потому что мне хотелось как-то запомнить этот момент, когда он окончательно стал моим безо всякого секса, когда его наличие или отсутствие не играет значительной роли, потому что я только что ощутил нечто большее. Счастье глубоко внутри себя, огромное, потому что у меня две души, и обе с трепетом ждали только этого. - Если вдруг надо заткнуться, то ты об этом скажи, - запоздало пробормотал я, вывалив на него, быть может, уже миллион глупых и пустых слов, бесполезных после того, что сделал он. - Обязательно, - ответил он так же невнятно, прячась во мне с моего поспешного позволения. – Если мы постоим так еще пару минут, то твой желудок съест сам себя. Это был другой день, хоть мы все еще были в прежнем. Это не был день кого-то одного из нас, День Еноха или День Джейкоба, потому что вряд ли мы существовали теперь по отдельности. Я вышел из комнаты, которая служила убежищем для всех наших признаний и всей нашей близости, и это не исчезло. Я сжал его руку и притянул к себе, потому что мог. Потому что имел право. Потому что где-то в районе моего сердца была не просто дыра, а очень важная дыра, превращенная в туннель, и через нее я черпал сумасшедшую эйфорию. - Только я не хочу, - произнес Енох вдруг через несколько минут. – Не хочу, чтобы сейчас это все… Я отпустил его в ту же секунду. Я хотел бы хвастаться тем, что я счастлив. Хотел бы доказать всем, что их мнение о Енохе неправильное. Я был на инерции влюбленного человека, который склонен совершать глупости, но тут Енох просил меня о действительно важных вещах. Не нужно показывать остальным, которые и так видели слишком много, что теперь есть мы. Они были семьей для меня и для Еноха, наверное, отчасти тоже, хоть он имел право злиться на них, но это была не та семья, которая могла бы принять такой союз. Дело даже не в нашей половой принадлежности. Они не могли покинуть петлю. Они не могли приобрести того же, что получилось у нас. Они были отличными детьми, отличными людьми, но каждому из них, каждому человеку в принципе, хотелось того же. Или меньшего, но хотя бы не быть в одиночестве. Мне повезло в том, что я не просто не прошляпил, но и сохранил это нечеловеческое притяжение, я вырастил его и сломал им к чертям его барьеры, так что я тоже счастлив не просто так. Все, чего я теперь хотел – это остаться вместе с ним наедине и узнать все, что я еще не знаю. И может быть, для некоторых тайн нужна большая степень доверия, которая придет только со временем. Ведь любовь – это не просто константа, это то, над чем нужно работать, то, что легко рушится, когда меняется человек, а он обязательно меняется, деформируясь хотя бы каждый день понемногу в новых обстоятельствах, которые иногда соразмерны с его возможностями, а иногда превышают их. Может быть, Енох изменится так сильно, что я не смогу адаптироваться. Может быть, он не справится с новым миром. То, что есть сейчас, ошибочно считать прочной связью. Это, возможно, самое хрупкое, что вообще существует. Да, между нами уже есть связь, и она сильна по-своему, но она же прежде всего беззащитность нас перед друг другом. Мы можем здорово повредить друг другу, сами того не зная, и, вероятно, сделаем так не раз. Человек не просто эгоистичное существо, у него есть некоторые механизмы защиты от чрезвычайных стрессов, и в этой защите он может атаковать даже того, кого любит. Я знаю об усталости многое. Но я знаю, что такое одиночество. Я знаю, к чему могу запросто вернуться, если совершу хоть один неосторожный поступок. Я так же твердо знаю, что Енох – абсолютно не подарок, и он вспыльчив, он подвластен эмоциям, и сейчас он любит меня и идет ко мне на встречу, а завтра будет ненавидеть до тех пор, пока я не соглашусь с его мнением. Единственный способ ужиться с ним – это нейтрализовать его до тех пор, пока у меня хватит сил. До тех пор, пока ему хватит времени осознать, что я готов сделать для него. Возможно, он найдет меня весьма тупым и обладающим узким кругозором. Я ничего не знаю об истории, я не знаю, где у человека селезенка, я мало смыслю в физике и космосе, я не стремлюсь каждый день узнавать что-то новое. Но для него я готов измениться. Мне проще. Я осознаю соразмерность перемены во мне и ту великую цену, которую я получу однажды, когда Енох признает меня абсолютной постоянной в своей жизни. Ведь сейчас он еще ограничен петлей, но уже завтра его ждет новый мир. И мне остается только молиться, что мой мир позволит ему остаться со мной. Интересно, всегда ли кто-то один в отношениях приносит кучу проблем, а второй терпит? Интересно, люди меняются в этих ролях? Я ведь понятия не имею, сколько людей испытывают то же, что живет во мне. Ведь прежде всего это желание защищать и оберегать, желание помогать и быть рядом. Любовь хитра, она не требует секса, не требует близости, в настоящей любви твои интересы направлены на другого, важного тебе человека, и лишь абсолютное его благополучие приносит тебе радость. Мы опошляем любовь и делаем ее скорее привычкой, но в действительности именно привычка не выдерживает динамического превращения человека в течение его жизни. А любовь должна выдержать. Так что я надеюсь, что где-нибудь через год я все еще буду рядом с ним, испытывать то же самое и делать все, чтобы помочь ему найти место в моем мире. Весь ужин я наслаждался тем, что могу спокойно послушать кого-то еще, посмотреть на кого-то еще. У меня не было страха, что Енох исчезнет или убежит. У нас одна комната, у нас одно желание, которое все равно возрастает во мне с каждой минутой, как будто все мое возбуждение к нему циклично и к определенному моменту лишит меня воли, и боже, между нашими бедрами нету даже метра. Он рядом, а потому я могу поучаствовать в разговоре. Могу сказать о том, что мы уходим. И хотя мое объявление причиняет им боль, хотя я вижу, что странным детям больно нас терять, я знаю, что все они поменялись вместе с моим присутствием. Каким-то образом я научил их смотреть друг на друга и не видеть врагов, а только друзей. Я ничего не делал для этого, как показалось мне, но вместо ярости, гнева или зависти они просто просили сообщать им о том, что будет с нами после, в настоящем. Мисс Перегрин выглядела весьма расстроенной, но как будто бы гордой нами. Я осознал, что все они будут действительно семьей для второй части меня, странной части, которую не примет моя настоящая семья, но ни та, ни другая не важна для меня так, как Енох. Я понимаю, что большую часть своей жизни я хочу провести с ним, и именно сама жизнь со всеми ее неожиданностями и проблемами поможет нам не наскучить друг другу, не возненавидеть друг друга. И хоть я обещал ему не демонстрировать этого на публике, я все равно сжал его руку, потому что представления о будущем слишком сильно накрыли меня. Я должен спросить его, что он думает по поводу моей охоты. Я был бы рад оставить его в безопасном месте и заниматься ею, да только не смогу быть где-то еще, не зная о том, в безопасности ли он. Ведь еще есть твари, которые запомнили меня и самого главного для меня человека. Есть пустоты, которые могут учуять отпечаток его странной души. Боюсь, что или я беру его с собой в это путешествие по истреблению пустот, или я живу с мыслью, что они свободно убивают нормальных людей. Но это проблема не сегодняшнего вечера. Все, о чем я должен думать сегодня, греет меня уже несколько минут от того, как его пальцы касаются моих. И хотя своими руками он может передавать все, что только захочет, я не понимаю, каким образом я читаю их послание. В этот раз я читаю желание, которое ни с чем не перепутать, и оно нагревает меня, хотя я даже не смотрю на Еноха. Как он делает это? Как от простого сообщения о том, что он рядом, о том, что он думает обо мне, он переходит к этому странному посланию, которое возбуждает меня безошибочно? Что, черт возьми, в том, что кончики его пальцев проникают под рукава лишь на несколько секунд и тут же сбегают, словно в этом есть что-то преступное? А ведь я ощущаю именно это. То, что мы еще не разделили. И я напрягаюсь от того, что Енох первым дарит мне это настроение. Я смотрю на него, но его лицо абсолютно равнодушно – его вечная идеальная маска. Сейчас даже я не могу пробиться сквозь нее. А я не хочу. Мне просто нужно дождаться окончания ужина. И это трудно. Он рисует на моей ладони все, что пожелает, а от его пальцев, которые так решительно соскальзывают вдоль моих так быстро, что я не успеваю их поймать, мне становится еще хуже. Я вспоминаю о том, как всего несколько минут назад ни за что не мог перехватить инициативу в поцелуе, потому что он вел меня со всем своим желанием длинной в век. Что ожидает меня наверху? Я хочу представить и не могу. Это странно, ведь я не вчера родился и знаю о сексе достаточно, чтобы представлять технику. Но если он делает подобное с моими руками, что он сделает со мной в постели? Как я вынесу то, что он захочет сделать, не обладая опытом, только безграничным запасом знаний о человеке и том, как он устроен, помножая это на всю долгую историю моей битвы с его барьерами, да еще и учитывая то, что он сводит меня с ума всего лишь поцелуем? Я мечтаю о том, чтобы секс был медленным, но это на грани невозможного. Я так хочу пережить самый интимный момент из доступных, так хочу еще глубже проникнуть в его сознание, в его личность, наблюдая каждую реакцию на удовольствие, которое я доставлю ему при всем своем желании. Есть мне совсем не хочется, да и сохранять на лице равнодушное выражение тоже. Я думаю о том, как я отступал под его напором, и мне просто жарко. Насколько сильно он хотел всего этого? Насколько я смогу не разочаровать его? О чем он фантазировал? Черт возьми, он ненавидел меня днем, приходил в свою комнату и думал обо мне, пока я снова и снова спрашивал себя, что я сделал не так. Однажды я выясню каждую деталь, выполню каждую из его фантазий. Я наконец успеваю поймать его руку. У меня нет дара передавать так сообщения, но я сжимаю ее так сильно, как только могу. Я понял. Сверхъестественным образом я понял, о чем он говорит мне таким образом. Его рука доверчиво расслабилась в моей. Я посмотрел на него. Его маска исчезает, как только он смотрит на меня. Мне кажется, что нельзя не заметить то, что мысленно нас за столом уже нет, но все как всегда думают только о себе. Этого никто не видит. И это хорошо, потому что я загораюсь сильнее, чем могу это контролировать. Меня успокаивает лишь то, что это происходит не только со мной. И меня радует то, что взгляд он больше не прячет. Я даже не в состоянии дойти до комнаты. В коридоре так темно, он такой идиотски долгий, что я не выдерживаю. И он тоже. Я сталкиваюсь с ним носом, и это больно, но зато он полуулыбается, и это просто потрясающе. В этой темноте публичного пространства мы словно подростки, которых убьют, если найдут, но дойти до комнаты нормально почти невозможно. Я уверен, что уже успел изучить его губы, но в этой темноте они другие, и они требовательные, и почти наглые, и я даже не могу дышать, потому что он мне просто этого не позволяет. Мы нападаем друг на друга, меняясь доминирующей ролью, и от этого я лишь сильнее завожусь. Он чертовски быстро копирует меня самого, и мои же прикосновения возвращаются ко мне с силой его желания, и это заставляет меня делать больше. Касаться увереннее. В нем все снова незнакомое, все снова предстоит открыть, и к моменту, когда нам удается дойти до двери, я мечтаю разучиться дышать. Я не понимаю, как хватает воздуха ему, пока наконец не улавливаю его редкое и неритмичное дыхание. Мы причина нехватки воздуха друг для друга. Я зациклен на его волосах, и я не могу отнять руки от них, не могу продвинуться дальше губ, потому что они удивляют меня каждую новую секунду. Он экспериментирует на мне, а я позволяю, и это сложно назвать простым поцелуем, он сумасшедший, он абсолютно не укладывается в приличные рамки. И это очень похоже на то, как я бы представлял себе поцелуй с ним. Я вваливаюсь в комнату спиной, потому что Енох буквально толкает меня внутрь. Мне плохо и хорошо от того, как он сверлит меня взглядом. Плохо, потому что даже сейчас я возбуждаюсь с огромной скоростью, а хорошо от того, что он такой, какой есть, о каком я только мог мечтать. Я боялся его неопытности, боялся напугать, но вместо этого он пугал меня тем, что я всерьез сомневался в своих способностях. Хватит ли их, чтобы остановить его? Хватит ли их для того, чтобы первый раз не был единственным? Он даже не давал мне думать. Он управлял мной с легкостью хорошо знающего меня человека, и его зубы сильно прикусывали мою кожу на шее, тут же извиняюще накрывая укусы языком, отчего меня бросало в пот. Я подумал о том, что он никак не мог дойти до этого эмпирическим путем, и я вдруг страшно заревновал его черт знает к кому. Он замер, словно угадал мои мысли. - Извини, это больно, - вдруг произнес Енох растерянно. – Я не хотел, я просто… Он подумал, что я перестал отвечать из-за боли. Я сообщил ему в подробностях то, о чем только что подумал, и я моментально осознал, какой же я идиот, когда увидел, как он краснеет. В полумраке это было почти незаметно, но мне казалось, что я уловлю любое изменение в нем. Его стыд за свои действия и стыд передо мной были настолько уместны и не уместны одновременно, что я понятия не имел, что мне делать. - Еще, - только и смог выдавить я, притягивая его к себе за талию. Он больше не делал этого так самозабвенно, и я решил сделать все, чтобы он забыл об осторожности. Во мне словно на солнце были новые и новые всполохи, когда он так сильно кусал меня. Сильная боль пополам с его потребностью во мне была чем-то гораздо более потрясающим, чем просто поцелуй. Он нуждался во мне так, словно от этого зависела его жизнь, и я испытывал то же самое. Чем больше я касался его, тем хуже мне было. Тем больше мне было нужно. Я снова застрял где-то между его губами и ключицами, отказываясь перестать ловить его запах, отказываясь вообще отрываться от этого способа изучения до тех пор, пока это заставляло его сходить с ума. Чем больше мы касались друг друга, тем меньше оставалось в голове мыслей. Всяческих, любых, даже о том, что я хочу сделать в следующий момент. У меня болели губы, болели укусы, но это потеряло всяческую негативную окраску, внеся свою лепту в общий огонь. Я восхищался тем, как его тело реагирует на меня, восхищался тем, как он послушен под моими руками, и я не понимал, как он может одновременно прижиматься ко мне и отклоняться назад. Я провел рукой от его пояса к его шее, сминая рубашку, заводя ладонь за его шею и возвращая к себе, чтобы между нами было просто нечем дышать. Он толкнул меня назад, и я изумленно грохнулся на кровать. Была какая-то неуловимая пауза, которая позволила мне увидеть его неуверенность, хотя секундой позже я никогда не обвинил бы его в этом. Я был попросту застигнут врасплох тем, как он оседлал меня, устроившись на моих бедрах. Все выходило так, словно это я принадлежал ему. Я был абсолютно не способен сопротивляться. - Ты мне кое-что должен, - произнес он ниже, чем я способен был выдержать. Я безвольно и жадно смотрел, как его руки расправляются с каждой из пуговиц на его рубашке. Я бы их просто сорвал к чертовой матери, но это было представление, которое мне подарено неизвестно за какие заслуги, и я не собирался его пропустить. От его медленных, совершенно обычных движений я впадал в сумасшедшую потребность. Если бы не его плохо скрытый страх передо мной, я бы не стерпел и первых несколько мгновений, но он боялся, что я этого не оценю. Я оценил. Настолько, что пар мог идти у меня из ушей. Каждую секунду этого представления я мог думать лишь по порочному кругу восхищения им, даже тем, как он просто расстегивает рубашку, хотя в этом нет ничего технически эротично, я просто пылаю от желания немедленно… Я даже не знаю, что. То, что он сидел прямо на моих бедрах, добавляло проблем для моего терпения, и я приложил все силы, чтобы не испугать его в таком важном моменте. Если бы я знал, как, я бы обязательно сказал, что он делает со мной. Он может даже не раздеваться. Он может коснуться моей руки, и я моментально забуду обо всем, кроме него. Очевидно, я показывал это недостаточно ярко, раз он остановился на последней пуговице, опустив голову. Я положил руку на его щеку, заставив его поднять голову. Слов не было, но я привлек его к себе, стараясь сообщить всю свою реакцию поцелуем. Мои руки моментально проникли под расстегнутую рубашку, и я стащил ее с его плеч, застревая на руках. Я раздраженно дернул, но рубашка застряла прочно, и я фактически связал ею его руки за спиной. И тут я понял, что в этом есть своя прелесть. Я мог целовать его где захочу, и ни его смущение, ни его ерзанье не отвлекут меня от изучения. Ему было щекотно, когда я прикусывал кожу под подбородком, и он злился, что не может освободить руки. А мне нравилось беззаконно и абсолютно бесстыдно спускаться языком по его шее вплоть до грудины, целуя каждую из выступающих ключиц по очереди. Он склонил голову, стараясь избежать моих, вероятно, щекочущих прикосновений, и я отвлекался на его губы, которым он успешно переводил мое внимание с груди, которая уже покрылась мурашками от того, что я делал. - Отпусти меня, - произнес он почти властно, и я послушался, как зачарованный, расстегивая неловкими движениями пальцев манжеты. Он снова оказался надо мной, и я забыл, что хотел делать с каждым сантиметром его кожи. Весь его вес делал наше объятие еще более тесным, и я думал только о том, как удовлетворить и себя, и его, и при этом не напугать его. - А что я тебе должен? – спохватился я, с трудом останавливая руки где-то в районе его поясницы. Он усмехнулся, вероятно, собираясь назвать меня самым знаменательным тормозом на свете. - Никаких идей? – спросил Енох, расстегивая мою рубашку одной рукой. Другой он опирался на кровать прямо рядом с моей головой. Хотел бы я знать, что в такой момент я вдруг оказался ему должен. Весь мой кругозор идей сводился только к потребности хоть немного поерзать под ним, потому что от недостатка любого трения возбуждение становилось крайне болезненным. - Вообще, - выдохнул я, с радостью возвращая к жизни совершенное объятие без единого слоя ткани. Я все еще помнил тот холод, которым он страдал. Черт, да никакой мой страх не стоил того, чтобы он страдал дальше много лет от этого чертового холода и близкой смерти. Теперь же его тело было просто нестерпимо горячим, и в тесном контакте мне было так же приятно, как и невыносимо жарко. От влаги кожа начинала скользить, и он вдруг слегка съехал по мне, отчего я моментально напрягся – я понятия не имел, что он намеревался сделать. Но вместо этого он просто поднялся надо мной. Я отстраненно изучал его лицо, его удивительную усмешку, в которой видел легкий оттенок страха, который был доступен лишь мне. Его волосы задевали мое лицо, и мне было щекотно, но от взгляда Еноха я не мог пошевелить даже пальцем. Он склонился к моему лицу, и я предвкушал очередной поцелуй, от которых уже невыносимо болели губы, от которых пересыхало в горле и лишь сильнее тянуло внизу живота, как он остановился. - Секс, Портман, ты должен мне секс, - сообщил он мне так спокойно, словно каждый день занимался им с кем-то еще. Это прозвучало как кодовое слово. Я опрокинул его на спину, ничуть не удивив, и он лишь закусил губу, как будто на этом кончилась вся его решимость. Я понятия не имел, что должен сделать дальше. От мысли, что я мог бы взять его так, как того требовало мое тело, я просто кипел изнутри. Я просто не продержусь дальше самого факта проникновения. К тому же это может быть… - Перестань думать, - абсолютно четко прошипел мне Енох, и я решил, что я просто обожаю его. Он стирал мои сомнения так же, как я старался избавиться от его. И все же я не мог перейти к этому сразу, я прижимался губами к каждому новому уровню на пути к поясу его штанов. Я хотел бы видеть, как он теряется от удовольствия. Я был готов остановиться только на этом. Откуда он, черт возьми, вообще знает, как это происходит. Это что, пишут в учебниках по медицине? Сплошная порнография. Раздевать его было сумбурно. Он мне помогал с каким-то нежеланием демонстрировать мне себя, как будто не я совсем недавно приложил все свои языковые умения к тому, чтобы довести его до оргазма. Именно это я и хотел бы повторить, потому что снова начал переживать за то, к чему мы оба могли быть не готовы. Я понятия не имел, как сделать это приятным занятием для него, меня никогда не интересовали те, кто бывал подо мной. Он раздраженно звал меня по имени, требуя превратить все это в сумбурное нечто, в котором просто не будет времени для стыда, но я не мог этого сделать. Я слишком долго ждал. Слишком хотел, чтобы это понравилось ему настолько, что он хотел бы еще. Я мог отсрочить этот момент, и я старался, отвлекаясь на дразнящие поцелуи где-то в районе пояса, отчего он напрягался почти рефлекторно, я раздевался как можно дольше, я почти стопроцентно заставил его забыть о том, чего он от меня требовал, разделив объятие в полной наготе. Я мог не переживать за то, что в этом огне вспотел, потому что его кожа под моими руками и губами тоже была мокрой и отлично скользила. Собственно, я тоже отлично скользил, дразня его слабым трением зажатых между нашими телами возбужденных членов. Но мне было мало, вероятно, так же мало, как и ему, и я сжал их вместе рукой, сменяя движения тела на движения руки. Он поднялся на локтях, награждая меня каким-то абсолютным безумным взглядом, и я соврал бы, если бы сказал, что смотрел в ответ более адекватно. Это была какая-то неизведанная земля, полная мин, где я боялся сделать каждый новый шаг, потому что я не знал, что ему понравится, а что нет. Моей руки абсолютно не хватало в диаметре, и я лишь дразнил нас обоих чуть больше. Было слишком много близости, слишком много интимности для тел, которые управлялись сильным чувством, и это сложно было выносить долго. Я сдерживался как мог, понимая, что это будет просто жалким подобием того, что я ему должен. Если бы он понимал, о чем просил. - Это может быть больно, - зачем-то прошептал я. - Я в курсе, - отозвался он немедленно. - Откуда, интересно мне знать? – снова заревновал я неизвестно к кому, кто мог бы подарить ему такие познания. Эта ревность заставила меня потянуть его за волосы, чтобы он поднял голову и посмотрел мне в глаза. - Из книжек, Портман, их иногда полезно читать, - язвительно отозвался он, и я раздраженно прикусил его пересохшие губы, решив, что такой вот Енох заслужил немного боли. Оставалось решить лишь одну проблему, о которой я вообще не подумал. И теперь поиск подходящей вещи мог отвлечь меня от этой слабой решимости рискнуть. - А в твоих книжках не пишут, что для этого нужно? – съязвил я в ответ, в основном потому, что нервничал. Он вдруг тихо рассмеялся, уткнувшись мне в грудь. Я слегка расслабился, осознавая, что это при любом провале это все равно не последний раз. Я готов доверить ему все, даже собственную неудачу из-за того, что я здорово переживаю о том, смогу ли не причинить боль и сделать это более ли менее приятным занятием. - Пишут, - отозвался он вдруг, резко прекратив свой чудный низкий смех. – Только попробуй прокомментировать, - заявил Енох мне воинственно, приложив палец к губам. У меня не было сил объяснять, что меньше всего я хочу что-то комментировать, поэтому я лишь захватил кончик его пальца губами и соскользнул вниз. Он моментально вспыхнул, растеряв всяческое самодовольство, потрясающе приоткрывая губы от моего вероломного фокуса. - Вот сам и доставай, - довольно прошептал я, оставив в покое его палец. Он несколько смущенно посмотрел в сторону полки над кроватью, затем на меня. Осознав, что я крайне заинтересован в том, что Енох мог там спрятать, он наконец бережно отпихнул меня в сторону и приподнялся, дотянувшись до полки. Я никак не мог оставить в покое напряженные мышцы его торса, восхищаясь ими руками и губами. Ему было щекотно, и он едва не грохнулся обратно на подушки. Енох попытался отпихнуть меня, и я принял его игру, несмотря на возбуждение, которое лишь росло от этой чудесной возни. Хотя расти ему уже было просто некуда, и я наконец отпустил Еноха, уверенно зафиксировав его на своих бедрах. Он достал книгу, и я против воли ухмыльнулся, напомнив себе обязательно пройтись по этой очаровательной детали. Книга шлепнулась мне прямо на лицо. - Ой, не удержал, - абсолютно ровным тоном сообщил мне Енох. Я разъяренно скинул его с себя, почти зло кусая его губы и сжимая руками его бедра. Мне не доставало какой-то уверенности для того, что тут же сделал он сам. Он поднял бедра по обе стороны от меня, и все веселье вдруг исчезло, сменившись уже знакомой мне нервозностью. Он мне доверял безоговорочно. А я чертовски боялся налажать, настолько, что возбуждение слегка спало. - Я не уверен, - признался я наконец, решив, что это будет отличной страховкой. - А что, похоже, что я в этом специалист? – столь же нервно ответил мне Енох. Я с благодарностью подался навстречу его рукам, взъерошившим мои мокрые волосы. - Можно не сегодня, - предложил я куда-то ему в шею, в основном потому, что мне было стыдно признаваться в неуверенности в себе. Точнее, я был в себе уверен, но вот поражения боялся панически. Не с ним. Не сейчас. - В следующий раз будет так же, - отозвался он весьма рационально. Я подумал о том, что его положение еще более уязвимое, чем мое. Нужно просто вернуться на грань, за которой мы оба забудем о страхах. Следующий раз. У нас будет следующий раз независимо от того, смогу ли я все сделать правильно. Да я понятия не имею, как правильно. Но я не могу держать его в этом положении, ведь он явно нервничает так же сильно, как и я. Я не знал способа лучше отвлечь его, да и себя тоже, от этого напряжения. В первую же секунду, когда мой язык скользнул вдоль горячей кожи ствола его члена, Енох явно забыл о том, что мы только что так отчаянно обсуждали. Я отдал ему все, каждое движение я старался приблизить к идеальному, чтобы ни на миг не позволить ему вновь испугаться меня. Мой страх не должен быть виден ему, ведь он мне доверяет. Я накрыл губами головку его члена, скользнув глубже, двигаясь быстрее, чем в прошлый раз, и он выгнулся навстречу мне так, что я почти закашлялся. Он испуганно дернулся обратно, и мне пришлось потратить минут пять на то, чтобы повторить этот момент его забвения в приятных ощущениях. От его рук в своих волосах я и сам дурел, хотя мне лично это не приносило никакого удовольствия, кроме эстетического – я видел, что мои нехитрые движения с ним делают. Он не мог лежать спокойно, не мог перестать умолять меня прекратить, потому что он больше не сможет, и я готов был слушать это вечность. В этот момент он принадлежал мне и только мне, никому и никогда больше, я был для него сейчас первым и единственным, и это помогло мне набраться уверенности в том, что я все сделаю правильно. Не могу не сделать. Я ждал, когда он наконец приблизиться к тому состоянию, когда он не заметит, вероятно, боли от проникновения. Я отпустил его член изо рта, поднимаясь наверх и целуя его безответные от близкого, но еще не достижимого оргазма губы, и Енох отвечал мне заторможенно, с некоторым разочарованием. Я не мог позволить ему смотреть на то, как я готовлю себя, и я вернул руку на его член, скользя по своей же собственной слюне. Я собирался предъявить права на него со всех сторон, и пока я выигрывал у своего же деда лишь в том, что один раз я помог ему кончить. Меня бесило, что я все еще должен думать о том, что когда-то много лет назад Енох смел так же смотреть на Эйба. Я чертовски ревновал. Я лучше. Я его люблю, я им дорожу. Я сделаю все, чтобы он забыл к чертовой матери это имя и помнил только мое. Я отвлекал его как мог. Он разрывался между моей рукой, дразняще и легко то проводящей от основания к головке, то пережимающей его член в критической точке, чтобы не дать ему кончить раньше времени, и моими губами, которыми я старался целовать его как можно увлекательнее. В его глазах я видел лишь чистое желание достичь оргазма, что меня вполне устраивало. Я надеялся, что во всем этом лихорадочном состоянии он не заметит моего медленно нарастающего давления. И все же он сжал руками мои плечи, когда я преодолел максимальное сопротивление. Мне было дьявольски стыдно за то, что от боли я избавить его не смог, и я уже не знал, что мне делать – прекратить или двигаться дальше. - Сделай уже что-нибудь, - пробормотал Енох, поморщившись, и я рискнул. Я был здорово напуган тем, что и это мое движение вперед причинило лишь боль. От разочарования я едва не растерял все свое возбуждение, извиняюще поглаживая его бедро. Я не знаю, почему при всем при этом я все же повторил это, из отчаяния, из-за страха оставить все в таком негативном ключе, и он вдруг сжал руки вокруг моей шее, рвано выдохнув. - Что-то не… - Двигайся, Джейкоб, пожалуйста, - прошептал он с закрытыми глазами, и я тут же дернулся вперед, осознавая, насколько мне самому нравится это ощущение. Чем быстрее я двигался, тем сильнее он подавался мне навстречу, и я сходил с ума от того, что хочу и могу еще быстрее, еще больше. Он принадлежал мне в этот момент максимально, так искренне, так правильно, как никогда не получилось бы одним взглядом. Я держал его на месте, не позволяя его бедрам следовать наверх по постели, держа их собственными руками, опираясь перед ними на постель, и каким-то образом он все еще мог обнимать меня, напрягаясь до последнего. Я не осознавал почти ничего, кроме простейшей потребности двигаться, до тех пор, пока он не открыл глаза. Его взъерошенные кудри закрывали наши лица в какое-то жаркое и такое необходимое убежище, в котором не существовало ничего, даже того, что мы делали. Он хотел мне что-то сказать и был прерван моим новым толчком. Мне просто не хватало резервов организма для того, чтобы сфокусироваться на его напряженной шее. Он снова оказался на уровне моих глаз, и в этом странном ритме моих движений я вдруг услышал, как он говорит мне это: - Я люблю тебя, Джейкоб. Все окружающее моментально разбилось на тысячи осколков, и я потерял способность говорить, думать, двигаться, я мог лишь переживать сильнейшие волны удовольствия, сжигающие все на своем пути вдоль моего тела, перегружая каждый рецептор, отправляя меня куда-то далеко от этого места, что меня совершенно не устраивало. Я заставлял свое тело прекратить, потому что должен был, просто обязан ответить ему, и я подавлял эти чертовы волны, хоть мое тело было в сладком восторге и абсолютно не желало слушаться меня, я замер, когда увидел, как это переживает он. Он прижался ко мне, дыша через раз, замирая точно так же, как это сделал я, но в своем удовольствии он был невероятно смущен, сбит с толку и совершенно распят им, с чем Енох успешно сражался сильнейшей хваткой поперек моих плеч. От силы его объятия я испытал острую нехватку кислорода, но я не мог перестать смотреть на его потрясающее напряженное лицо, несколько удивленное и такое великолепное в своем естественном удовольствии. Я прижался к его губам, не ожидая ответа, просто потому, что я не знал, как еще признаться в том, что я никогда не видел ничего красивее. Когда к нему вернулось нормальное дыхание, Енох снова покраснел и отпустил меня, с некоторым отвращением касаясь собственного испачканного живота. Я был ничуть не лучше, но меня это абсолютно не беспокоило. Этот раз все же вышел каким-то неловким и сумбурным, и я пообещал себе, что исправлюсь. Пообещал ему, потому что мне не нравилось то, насколько недовольным он выглядел. - Что тут, черт возьми, исправлять? – спросил он почти ласково, что никак не вязалось с его недовольным видом. – Просто помоги мне встать, - попросил Енох раздраженно, боясь даже коснуться чего-нибудь испачканной рукой. У меня был вариант получше. Я лежал в постели и думал о том, что человек не умеет быть просто счастливым. Сейчас я должен был ощущать себя именно таким и спокойно спать, но вместо этого я вдруг обнаружил в себе страх, который отныне будет сопровождать меня каждый день. Страх потерять Еноха. Я лежал рядом с ним, обнимал его всеми доступными мне конечностями, но думал только о том, что отныне если с ним что-то случиться, мне конец. Почему я не мог просто спать, наслаждаясь тем, что только что испытал, наслаждаясь тем, что я обнимаю человека, которого люблю, тем, что он держит мои руки своими, тем, что перед нами теперь весьма светлое будущее? Я никак не мог понять, как мне теперь выполнить свой долг охотника за пустотами, если у меня есть такое большое слабое место, которое я даже нигде не смогу оставить, потому что сойду с ума от переживаний? А если я возьму его с собой, что, если не смогу защитить? Да, он умеет стрелять, но не видит их, а я не всесилен. Я осознал, что любить тяжело, потому что вместе с сильной привязанностью всегда идет иррациональный, почти беспочвенный, но такой неуютный страх потерять то, что с таким трудом нашел.