Рукопись, найденная в Смолевичах

— Теперь нам остается только ждать. Бестелесная фигура, что стояла над распростертым телом штурмана, наклонилась, вгляделась пристально ему в лицо, пожала недоуменно плечами, развернулась и отступила, истаяв почти до невидимости, но не ушла — пан Вениамин по-прежнему слышал, как шелестит край ее белого одеяния, тут, поблизости; она стояла вполборота, то ли ожидая, то ли просто задумавшись. А значит… — Нам остается только ждать, — повторил доктор, отвечая на безмолвный вопрос Стаха. — Я не понимаю, — хрипло сказал рулевой. — Кэп, я не понимаю. Он что же — живой? Стах промолчал. — То есть… Все это время он был — живой? А мы — не заметили? Но, кэп… Он же дрался с нами вместе. Со мной. Спина к спине. Защищал меня. Меня — защищал живой… — Лендер покачал головой. — Не верю. Это что, фокус какой-то? — А меня так и просто спас, — Стах сжал в руке уже начинающую остывать ладонь штурмана — всю в узких, едва затянувшихся порезах, ногти обломаны под корень. Перегнулся через тело, подобрал вторую руку, уложил осторожно одну поверх другой на матросской фуфайке, уже не полосатой, а грязно-бурой от крови. — Вот так-то, Лендер. Нас всех спас охотник. — Охотник? — рулевой качнул головой. — Откуда здесь взяться охотнику-то? Да нет, капитан. Вы путаете что-то. Что я, охотников не видел? Они же… А он… — и отвернулся, прикусив нижнюю губу. — Мой друг — охотник на вампиров. Дичь какая… — Надо бы его перенести, — сказал Стах. — Неизвестно, сколько придется ждать. Может быть, долго. Веня, сколько это длится обычно? Доктор пожал плечами: — Точно не скажу. Кажется, до первой полуночи, но бывает и дольше. Сташек, ты же знаешь. Я же только теоретически. Стах кивнул: — Вот и я… Теоретически. Лендер, у вас есть опыт обращения? Рулевой повернулся к капитану, поспешно протерев рукой глаза. — Нет, капитан. Как-то не доводилось. С людьми, то есть. А кролик очнулся через сутки. Так то кролик! — Понятно, — сказал эмиссар. — Все мы тут специалисты. Но не лежать же ему тут? Хоть бы и до полуночи. Куда нам его? В кают-компанию, наверное? — Кэп, я помогу, — подхватился было рулевой. — Я сам, — ответил Стах. — А ты, братец, беги вперед, стол освободи. И только теперь понял эмиссар, что что-то на шхуне не так. Видно, и Теодор подумал о том же, потому что, уже сделав шаг к носовому люку, замер и воскликнул: — Мари!

***

Хрустальный шар валялся в кают-компании под столом, и не было в нем ни зеленого света, ни стеклянного перезвона, ни мерцающих звезд. Черной хризантемой зияла посреди шара небольшая дыра, окруженная звездчатой сеткой трещин, и был он сплошь покрыт густой черной копотью. — Вот это да, — потерянно пробормотал рулевой. Шар был бесповоротно пуст. Дух, добрый хранитель «Дмитрия» и его команды, вырвался из своей стеклянной тюрьмы — то ли выполнив задание, то ли отбыв предписанный срок заключения, теперь уж и не узнаешь. — Мари, как же так-то? — Теодор обвел дыру пальцем и поморщился: лепестки стеклянного цветка оказались острыми, как бритва. — Значит, все. Кончилась наша шхуна. Без Мари нам никак не управиться, — сказал Теодор, удивившись мимоходом, как мало это его огорчает. — Кончилось наше плавание. — Что там, Лендер? — позвали сверху. Рулевой отшвырнул шар в сторону. Теперь это был всего лишь бесполезный кусок грязного стекла, не годный даже на поплавок рыбачьей сети — ткнулся в ножку кресла и застыл. Одним махом смел Теодор на пол все, что было на столе — ставшие ненужными карты, какие-то записи, линейки и транспортир. Оставил только канделябр с так и не сгоревшими за целый месяц плавания свечами. — Готово, капитан!

***

Ночь текла над миром, и звезды, наверное, удивлялись, глядя вниз с небес на маленький неприметный залив, где было как-то не по-ночному многолюдно. Откуда-то появилась на узкой полосе галечного берега целая толпа. Люди выходили и выползали из прибрежных скал один за другим, жадно вдыхая свежий морской ветер; все они словно проснулись после долгого тяжкого сна, полного кошмаров, дышали полной грудью и никак не могли надышаться. Это отступали с поля проигранной битвы остатки Балферовой армии. Деваться пиратам было некуда: разместиться на причаленных к берегу шлюпках они бы не смогли, а если бы и разместились каким-то недобрым чудом, никуда бы все равно не доплыли. Тьма над заливом стояла тьмущая, хоть глаз коли. Так что пришлось пиратам рассаживаться на сырой гальке поближе друг к другу, коротать ночь до рассвета. Было тесно, было холодно, но никто не жаловался. Хорошо, хоть все расселись — в ногах, как известно, правды нет. Хотя, как говорят умные люди, нет ее и выше…

***

Полночь миновала. Штурман не очнулся. По-прежнему недвижимый лежал он на столе в кают-компании, и, истекая восковыми слезами, пылали над ним вновь зажженные несгораемые свечи. — Не вышло, значит…– тихо сказал рулевой. — И что теперь, капитан? — Не ныть! — резко ответил Стах. — И ждать. Ты слышал, что доктор говорит? До полуночи, а может, и дольше. И вообще, иди-ка ты наверх. Нечего здесь торчать. Очнется — мы узнаем. — А не очнется? Стах сжал кулак. — И не очнется — узнаем. Идем, рулевой. Слышишь, наверху топочут. Все наши подтянулись, не иначе.

***

Они и вправду все собрались на палубе «Дмитрия». Все, включая магистра. Сначала возник ниоткуда насупленный плотник, за ним — Марья Сидоровна. А может быть, они появились на борту одновременно, никто как-то не заметил. Потом увесистым клубком, заставив старушку шхуну гулко охнуть, спрыгнул с утеса лиловый кролик, а следом за ним невесомо приземлилась на все четыре лапки белая пушистая лисичка, а потом подтянулись и остальные. Роджер, все еще очень бледный, но уже твердо стоящий на ногах, наперебой норовящие поддержать его и отчаянно друг другу мешающие Полина и Джилл, встрепанный Фрэнк, до сих пор удивляющийся своей смелости (или глупости?) — никогда бы раньше не подумал он, что способен сам, по собственной воле, без принуждения напасть на великого и ужасного вампира Слейтаверти. Вольдемара приволокли как был, упакованным и увязанным в несколько шалей. Решили, что так будет проще и спокойнее, чем выслушивать его бессвязное бормотание. Винни просто взвалил его на плечо и притащил на край утеса, а оттуда, не церемонясь, сбросил вниз на шхуну — правда, Натали, небрежно взмахнув пальчиком, все же подстраховала своего бывшего шефа, чтобы он, падая, не прошиб доски палубы насквозь до киля. Приземлился тюк с магистром вполне плавно и остался лежать у борта, куда его подпихнули безо всякого почтения, да тут же и забыли. Пусть себе валяется. Стоило Стаху выйти на палубу, его тут же обступили плотным кольцом. — Капитан! Они все ждали. Ждали, что он объяснит, что-то расскажет. А он не знал, с чего начать. — Значит, у вас в команде был живой? — спросил Сакаи. — Вот уж не думал, что это возможно. — Не просто живой, — ответил Стах. — Это был охотник. И услышал, как удивленно присвистнул Винни. — Я и сам, признаться, не очень это понимаю, — вести долгие разговоры Стах был не готов. Не сейчас. У него и самого будет к Сакаи пара-тройка вопросов. Но — позже. Потом. Когда дело решится — там, в кают-компании. — Не может такого быть, — прошептал Фрэнк Винни в самое ухо. — Что-то старик путает! Охотник, еще чего! Ладно бы просто живой. Хотя и это сомнительно… Винни дернул плечом, освобождаясь от цепких пальцев Фрэнка, и ответил, не понижая голоса: — Эх, Франя… Много чего такого есть, чего на белом свете не бывает… Ты сам глянь — вона, сколь крови натекло. Цельная лужа! Как думашь, с кого столько набежит, как не с живого, дак? Фрэнк шмыгнул носом: действительно, отмечая место, куда упал с утеса раненный тремя серебряными пулями Воронцов, подсыхало на досках палубы под самым гротом большое кровавое пятно. — И вот еще, — Стах протянул руку. На ладони капитана лежала насквозь пропитанная кровью тряпица, а в ней — рассыпающиеся в розовый песок полурастаявшие куски сахара. Доктор ахнул, а Теодор болезненно поморщился. — Вот, — сказал капитан. — Его сухой паек. Это было у него в кармане. Сахар грыз. — Мальчики любят сладкое, — невпопад сказала Марья Сидоровна и всхлипнула. И вот тут Теодор не выдержал. — Михалыч! — заорал он во все горло. — Палубу драить!

***

Согнав всю компанию на мостик, рулевой Лендер драил палубу. Сиреневый кролик на мостик не пошел. Сосредоточенный и хмурый, сидел он на леере и следил за рулевым, готовый прийти на помощь, если она вдруг хозяину понадобится. Ну мало ли! Белая лисичка вскарабкалась чуть выше и тоже внимательно смотрела на занятого работой Теодора. А Теодор оттирал пятно. Первая кровь смылась легко. А потом дело застопорилось. Рулевой ведро за ведром лил воду на палубу, и все тер, тер доски шваброй. А пятно никак не отмывалось. Михалыч поначалу пробовал помочь и пристроился было черпать за бортом воду. Но Теодор отобрал у него ведро: — Я сам! И плотник, бормоча что-то в бороду, уступил, отошел к остальным на мостик и пристроился на планшире рядом с Фрэнком. Марья Сидоровна, то и дело шмыгая покрасневшим носом, смотрела на рулевого. Смотрела-смотрела, а потом не выдержала: — Изведется ведь, голубчики вы мои… Михалыч, а ножик-то есть ли где у тебя? Стах не успел даже удивиться — зачем это кикиморе нож? А Михалыч уже успел исчезнуть и тут же воротиться с целой охапкой ножей разных видов и размеров: — Држи! Марья Сидоровна выбрала самый, на взгляд эмиссара, захудалый: сточенный почти до середины лезвия, щербатый, с обломанным кончиком. Остальные плотник тут же куда-то уволок. А кикимора, скинув вдруг оба башмака и стянув чулки, засучила кружевные рукава платья и пошлепала босая вниз на палубу. — Слышь-ка, Михалыч, — крикнула она вдогонку плотнику. — Тряпку прихвати какую, а? Не в службу, а в дружбу! Дерюжку или мешковину, что не жалко! А ты, сударь мой, — говорила Марья Сидоровна уже Теодору, встав перед ним прямо посреди свежеразлитой лужи (рулевой как раз плеснул на палубу очередное ведро воды), — уймись-ка. Тут по-другому надо. Дай-ка я, голубчик, тебе подсоблю! Подоткнув по-крестьянски подол барского платья, встала Марья Сидоровна на коленки и принялась скоблить доски щербатым ножом. Теодор стоял над ней столбом, не в силах бросить недоделанную работу. — А и что, голубчик, не уходишь? — глядя на рулевого снизу вверх, спросила Марья Сидоровна, — Ну и ладно. Тогда воду носи. Горе работой прогонять — это хорошо. Это правильно. Так в четыре руки и оттирали они палубу. — Ну, кажется, все! — сказала наконец кикимора, закончив орудовать ножиком. — Давай, голубчик, еще одно ведерко, начисто смыть. Вода побежала по вновь чистым доскам, Марья Сидоровна, выставив в небо изрядно помятый турнюр, погнала ее тряпкой к левому борту, а следом прошелся шваброй Теодор — просто на всякий случай. — Ну вот, дело и сделано, — Марья Сидоровна потерла забрызганный водою нос тыльной стороной ладони. — Так-то лучше будет. Стах сбежал с мостика. — Спасибо, матушка, — склонив голову, поблагодарил он кикимору. — Да что там, — сконфузилась Марья Сидоровна. — Оно, конечно, надо бы ключевой смыть… Да где ж ее тут возьмешь? — Спасибо, — снова сказал эмиссар. Взял замызганную руку Марьи Сидоровны и поцеловал — против всех правил этикета, да и черт с ними! — Да что там, милый, — смущенно повторила Марья Сидоровна. А потом отчаянно всхлипнула, выдернула руку и убежала — вниз, в спасительную темноту трюма, и плакала там, горько и безутешно, еще где-то с четверть часа. А ночь все не кончалась, тяжелая, беспросветная ночь, не принесшая ни отдыха, ни надежды.