Рукопись, найденная в Смолевичах

Disclaimer: За достоверность изложенной информации автор ответственность нести отказывается! И вообще, это все Таша придумала и подсказала Сурку в личной беседе. Свидетелей нет, но Сурок за слова отвечает. Так что это она во всем виновата! Всем, родившимся 25 ноября — Ну что? — спросил доктор. — Там осталась еще хоть ка-а-апелька крови? — Нет, — Полина деликатно промокнула губы обрывком кружевного манжета — видно, этот моряк, земля ему пухом, был из благородных. — Как, совсем ничего? — эмиссар с трудом приоткрыл один глаз и попытался приподняться. — Совсем ничего… — доктор приложил два пальца к искусанной шее моряка, обмотанной хоть и грязным, но вполне себе шелковым платком. — Совсем. — О-хо-хо, — пропыхтела Марья Сидоровна, — ну и худосочный нынче пошел мужик! На четверох ишо куда ни шло, а на пятерох уже и того… Маловато будет! Моряка этого вынесли из пещеры вместе с остальными ранеными, и доктор, произведя самый тщательный и беспристрастный осмотр, признал его безнадежным. А потому было решено не дать добру пропасть, даром что все они были сыты на много месяцев вперед. Счастливое качество вампира — уметь наедаться впрок! Хотя, надо сказать, к трапезе присоединились не все. Плотник не пришел — дел у него сейчас было по горло, да Натали отказалась, не желая переедать. А магистра так и просто никто не звал — сидит себе в рундуке и пусть сидит, всем спокойнее. В общем, разделили матросика на всех, поровну, на каждый клык пришлось не слишком много, но по общей сытости — вполне достаточно. — Ну что ж, — пан Вениамин философически вскинул глаза к небу. — Ne quid nimis*! Умеренность — мать здоровья. Сытый доктор склонен был к некоторому резонерству и сыпал крылатыми выражениями направо и налево, на всех доступных ему языках. — А коли так, то я, пожалуй, проведаю нашего штурмана, — пан Вениамин встал и отряхнул панталоны. Марья Сидоровна покачала головой: — И была тебе, батюшка, охота суетиться? — И правда, Веня, — поддержал эмиссар кикимору. — Если бы там что-то изменилось, Мари давно бы уже дала знать! Мари, едва осмотревшись в своем новом жилище, потребовала повесить фонарь под потолком кают-компании, прямо над столом, и если бы Воронцов подал хоть какой-нибудь признак нежизни, она бы уж точно молчать не стала. Но она до сих пор помалкивала (состояние для нее само по себе удивительное и непостижимое), что могло означать только одно — штурман до сих пор лежал без признаков. — Ну, — глубокомысленно сказал пан Вениамин, — как говорится, fide sed vide**! — Ась? — переспросила Марья Сидоровна. — Чего-чего? — Доверяй, но проверяй, говорю, — пояснил доктор. — Ну, то есть, свой глазок — смотрок. Паче слуха — видение. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! Да и вообще, hominem amplius oculus quam auribus credunt***! Ну, то есть, в нашем случае, наверное, все же lamia****. Тут уже и Стах чуть не спросил: «Ась?», но вовремя спохватился и, глядя на сконфуженную донельзя кикимору, сказал: — А и правда, Веня, ты… иди, пожалуй. Ступай! — Ступаю, — ответствовал доктор, но вопреки собственным словам не тронулся с места, только потянулся. — А с погодой сегодня повезло! Дождя нет, ветра нет. О, глядите-ка, — он ткнул пальцем в направлении близкого берега, — компаньоны наши еще спят. Я бы даже сказал — дрыхнут! Сакаи и его команда встали лагерем на прибрежных скалах поблизости от «Дмитрия» и, надо сказать, расположились там со всем возможным удобством и даже некоторым комфортом, используя преимущества своей двойственной природы: по ночам поджарый серый волк навещал окрестные фермы, возвращаясь неизменно с полной пастью самых откормленных кур, Джилл наладила поставки свежей рыбы, коей окрестные воды вполне себе изобиловали, а Винни, обойдя всю округу, приволок откуда-то целый улей свежайшего меда. Хватило и самим, и синим шмелям. Так что все были довольны, кроме, пожалуй, Фрэнка — ему досталась самая почетная, но и самая утомительная обязанность кока. Провизия поступала бесперебойно, аппетит у команды был зверский, так что Фрэнк только и успевал поворачиваться. Хорошо еще, что заготовку дров взял на себя Джеки, а то бы Фрэнк и вовсе закрутился. Сейчас, на исходе ночи, сытая и довольная команда «Сигуре» крепко спала. На «Дмитрии» отчетливо можно было расслышать негромкий, но разнообразный ее храп, а при желании — и разнюхать соблазнительный для живых и совершенно бесполезный, но все равно дразнящий для вампиров запах жареной курятины и свежезакопченной форели. — Дрыхнут! — воскликнул пан Вениамин с некоторой долей возмущения. — Объелись мяса и на боковую! А ведь это так нездорово! Теодор, голубчик, — обратился он к Лендеру, — давайте их пугнем, что ли? А? Для бодрости? Ибо motus vita est*****, так сказать! Рулевой, сидевший поодаль от всех, развлекался последние полчаса тем, что с хрустом перекусывал один за другим покрытые рыжим налетом трехдюймовые гвозди, не хуже, чем сакайцы — куриные косточки. Хрусь — пополам! Хрусь — пополам! Звук был ужасен, но все терпели. Только кролик, как ни любил хозяина, свесил свои лиловые уши и уволокся куда-то на ют, прятаться, потому что слушать это было выше кроличьих сил. Гвоздей целую пригоршню щедрой рукой отсыпал плотник — уж больно ржавые, а рулевому какое-никакое занятие. Ибо от волнения за товарища Теодор не находил себе ни места, ни занятия, и смотреть на него было жалко. А так хоть клыки поточит. На предложение доктора рулевой не откликнулся, лишь меланхолично разгрыз сразу два гвоздя — последние. — Переживает, — засокрушалась Марья Сидоровна, — как переживает, голубчики вы мои… Весь ведь изведется, красавчик наш… На «красавчика» Теодор хмыкнул скептически, потом пошарил по палубе, целых гвоздей не нашел, подумал и принялся грызть половинки. Хрусь! Хрусь! Хрусь! — Нет, с этим надо что-то делать, — негромко сказал доктор то ли эмиссару, то ли самому себе. — Иначе наш красавчик действительно изведется. И нас изведет этим хрустом. Теодор! Да перестаньте же, право! Нет сил терпеть! Хрусь! И тут мерзкий скрежещущий звук затих. — Красавчик, — рулевой вскинул голову, во взоре его металась какая-то еще не оформившаяся мысль. — Ну конечно же! Капитан, думаю, это может сработать! — А? — после дополнительного перекуса Стах соображал куда медленнее, чем хотелось бы. — Что может сработать? — Ну как же, — рулевой, озаренный новой идеей, вскочил, рассыпая по сторонам огрызки гвоздей и мелкую металлическую стружку. — Шиповничек! Или как там она? Красавица, спящая в лесу! — Спящая красавица, — задумчиво почесал подбородок доктор. — Сомнительно, конечно… — Да ладно, что мы теряем-то? — с вновь обретенным азартом говорил рулевой, и глаза его горели прежним Теодоровским огнем. — Попробовать можно! А, капитан? Не возражаете? Капитан не возражал. — А ну, дамочки, — скомандовал рулевой. — Полина, вы, сударыня… А Натали где? Мамзель, бросайте свою писанину, успеете еще! В одну шеренгу — становись! В трюм целовать штурмана — правое плечо вперед, шагом марш! По одной, дамочки, по одной! Эх, капитан, как это я раньше не дотумкал? Должно сработать! Не сработало. Через пять минут ожесточенных поцелуев, которыми готовые помочь дамы усердно осыпали все доступные места недвижимого Воронцова, Теодор вынужден был признать, что затея его провалилась. И следом за затеей он и сам тут же снова пал духом. Дамы, расстроенные сверх меры, вернулись наверх. Стах, доктор и мрачный рулевой стояли на средней палубе, у дверей кают-компании. — Что-то не фурычит, кэп, — пробурчал рулевой. — Черт, а я так надеялся… Ну чего, опять ждать? — Ну что же делать, голубчик, — доктор успокаивающе положил руку Теодору на плечо. — Вы попробовали, это главное. — Вот что, рулевой, — сказал эмиссар. Вся эта кутерьма с поцелуями, надо признать, его взбодрила. Сонливость как рукой сняло. — Вот что, рулевой. Ну-ка, отставить хандрить! В конце концов, что еще вы можете сделать? Не пойдете же вы сами его целовать? Теодор подумал секунду-другую. — Ну… В общем, я готов. То есть, нет, я не готов, но… Стах посмотрел на доктора, доктор посмотрел на Стаха, и они невольно рассмеялись, хотя момент был к веселью совсем не располагающий. — Да уж! Для друга ничего не жалко, верно, рулевой? Веня, куда он делся? Неужели и впрямь целоваться полез? — А-А-А! Жуткий крик, переходящий в отчаянный вой, раздался из-за переборки. Натыкаясь друг на друга, кинулись эмиссар и доктор в кают-компанию, застряв на секунду-другую в дверном проеме. Какой идиот придумал эти распашные двери? Когда же, справившись с непокорными створками, проникли они в помещение, им предстала неожиданная, но очень захватывающая картина: Теодор барахтался поверх стола, точнее, поверх лежащего на столе штурмана, отбиваясь изо всех сил руками, ногами и даже головой, а Воронцов — несомненно очнувшийся — обнимал рулевого с нездешней силой, используя, видимо какой-то особый охотничий захват для надежного удержания вампира. Эту невероятную композицию освещал из-под балки тусклый свет почти погасшего фонаря. — А-А-А! — орал Теодор. — Э-э-э,.. — сказал эмиссар. — Ой. А доктор сказал что-то малопонятное, что-то вроде «Pedicabo ego vos et irrumabo»******. — Что? — машинально спросил Стах, хотя никакие поговорки древних римлян его сейчас совершенно не интересовали. — Это из Катулла, — потерянно ответил доктор. — Шестнадцатый стих… В этот момент Теодор наконец-то сумел справиться с мертвой хваткой немертвого — теперь это уже было очевидно! — друга, а может быть, тот сам ее ослабил. Как бы там ни было, Теодор смог приподняться над столом и промычал: — Кэп! Это не то, что вы подумали! — А… Веня, а что я подумал? — спросил эмиссар у доктора, потому что порою тот понимал своего старого друга лучше, чем он сам. — Этого, Сташек, ты точно не думал. Этого никто не мог подумать! — качал головой доктор, вспоминая все длинное плавание и не находя ни малейшего намека на то, о чем никто сейчас точно не думал. Теодор, уже твердо стоявший на ногах, повернулся к капитану. Рубаха рулевого была залита кровью, а горло прокушено. Ранки затягивались прямо на глазах, но как успел отметить доктор своим тренированным глазом, нанесены они были глубоко и аккуратно. Просто образцово. Долго, однако, думать, пан Вениамин не стал — верный своему долгу, кинулся он к Воронцову: — Ну-ка, ну-ка… Дайте-ка я на вас посмотрю… На пальчик смотрим, на пальчик, отлично… Руки вперед, глазки закроем, кончиком указательного пальца дотронемся до носа… Прекрасно. Так, два клыка слева, два справа. Ну, кажется, все в порядке! Ничего такого, Сташек. Просто он очнулся! И Стах сказал с облегчением: — Ну, слава тебе… Кому там слава, Веня? Доктор не ответил. Как повитуха над новорожденным, хлопотал он над штурманом: — Очнулся, очнулся, молодец какой! И, разумеется, голоден, да, голубчик Воронцов? Голубчик Воронцов отвел докторову руку, сел на столе и утер рот рукавом. — Мне очень хотелось пить, — сказал он спокойно, как и всегда, разве что чуть более хрипло. И капитан кивнул: разумеется! Первый голод — самый сильный. Кинешься на любого встречного и поперечного. Хотя… Хотя этого бы не случилось, если бы кто-то выполнял свои обязанности надлежащим образом! А этот кто-то ими пренебрег! И до сих пор пренебрегал! — Мари! — крикнул капитан. Фонарь под балкой вспыхнул ярким огнем, дух-хранитель забормотал что-то неразборчивое… — Абра, швабра, кадабра… Ой! Кажется, я заснула! — сказала удивленно Мари. — Да нет, быть того не может… Ах, капитан! Смотрите, он вернулся! — Да уж вижу! — засмеялся Стах. — Хорошо, что вернулся. Мы ждали тебя. Все до одного! Хотя, конечно, — он кивнул на Теодора, все еще очумевшего от неожиданной встряски, — рулевого ты нам напугал. И вообще, на его месте должен был быть я! И штурман сказал: — Простите, капитан! Так получилось. ___________________ *Ne quid nimis(лат.) — Ничего слишком. **Fide sed vide (искаж.лат.) — Доверяй, но смотри, кому. ***Hominem amplius oculus quam auribus credunt (лат.) — Люди больше верят увиденному, чем услышанному. ****Lamia(лат.) — Вампиры. *****Motus vita est (лат.) — Движение есть жизнь. ******Pedicabo ego vos et irrumabo (лат.) — «Раскорячу вас, да отмужичу», Гай Валерий Катулл, 16е стихотворение.