Плёнка Полароида

      Игоша родился уродливый. Родился он от старости. Мать его — старая ведьма.       По смерти долго-долго злой и ревущий дух её метался под потолком собственной хаты, не в силах улететь и исчезнуть. Навеки вечные успокоится.       Народ пришёл на крик и столпился у хаты ведьмы. Ведьмина ученица бегала от умирающей к людям. Народ шумел, охал и мельтешил.       Всем было плевать на маленький холодный комочек, прижавшийся к сухому старушечьему бедру.       Комочек тихо-тихо плакал и дрожал.

***

      Тишь и синь.       Ведьму схоронили. И была в селе о ней целая легенда. Хата её была благополучно забыта.       На погосте шумел ветряной посвист. Мерцали таинственные огоньки.       Ясная волшебная ночь.       У Голубой Химеры было узкое лицо. И глаза, налитые призрачными синими сумеркам, рождёнными в мае.       Химера плёл из своих длинных волос косы. А волосы у него были, как летнее ночное небо. Когда Солнце уже зашло, но Луна ещё не пришла на небо.       Его волосы, как разбавленная синева.       Химера сидел у старой заросшей могилки. Привкус дыма от костра на губах горчит.       Сегодня покойники погреются как следует.       Химера легко поднялся с колен. С кончиков волос просыпались в шепчущие травы звёзды. Луна с нежностью посматривала на стройное своё дитя.       Луна — большая мастерица. Что только не придумывает.       Химера родился из голубого лунного света и полевых васильков. Он просыпался в цветах, и травы целовали его пальцы, вплетались в его косы. Ночной вестник — Крылатый Пёс, ластился к Химере и подставлял под его пальцы свою мохнатую макушку. Цыгане, заслышав его птичьи песни, звали Голубую Химеру к своему костру, пели ему песни о степях и своей жизни. Химера им улыбался, и они любили его.       Химеру любят все. Потому что он красивый и послушный. И потому что он тонок и сказочен, и как синюю птицу, его тоже желают получить.       Химера устал с бессонной ночи в пути и, выйдя из леска, радостно взглянул на покосившуюся от времени и, очевидно, непрошеного, живущего там уже много лет горя, хату.       Легко войдя в тёмные сени, он даже не потревожил старых измученных половиц. Ухнуло что-то ворчливо под потолком. Химера улыбнулся темноте. Темнота робко сверкнула глазами. Смутилась.       Ночь черна. Чернее гривы у коня.       Химера вошёл в дверной проём с висящей на одной петле дверью. От печи почему-то тянуло гнилой сыростью и мхом. Створки подслеповатых маленьких окошек были распахнуты. Луна приветливо и ласково поглядывала на своё творение в окошечко.       Подвывала на лугу среди стогов пушистого золотого сена белоглазая Чудь, выгибая длинную лебяжью шею.       Ночь шла своим прежним чередом.       С печи, разрывая искусную паутину, упал с грохотом ухват. Химера легко отпрыгнул в сторону. За ухватом упало что-то ещё, слабо, совсем без сил, всхлипнув от ощутимого удара.       Химера замер на месте, чуть наклонив голову.       Сейчас Игоша чувствовал своё ничтожество особенно сильно, когда смотрел на неведомое ему чудесное существо.       У Игоши было слабое голое тело с кривыми ключицами и рваными шрамами под лопатками, находящимися на разной высоте друг от друга. У него одна нога была короче другой, а стопы — обе левые. Он косил глубоко посажеными чёрными и мокрыми, как у щенка, глазами. На одном из висков у него была страшная глубокая вмятина с мерцающей росинкой ртути в самом углублении. А волосы Игошены были жестки и начесаны, на ощупь — немного влажные, как у болотных навок.       Игоше было стыдно перед красивым Химерой, который был сплетён из струй чистой проточной воды.       Живая вода любой камень сдвинет.       Игоша тихо мяукнул, боясь, как бы красивый Химера не сделал ему больно. Но Химера легко опустился на скрипучую лавчонку у печи и протянул к Игоше свою руку.       Игоша дотронулся до тёплой ладони.       Химера сказал:       — Можно остаться здесь на один день?       И у Игоши закружилась голова. От тёплой ладони, от мелодичного, как журчание ручейка, голоса и оттого, что Химера говорил с ним.       Игоша хотел сказать, что можно, но вместо этого только ближе подполз к ногам Голубой Химеры и счастливо заскулил.       Химера легко поднял Игошу на лавчонку. Старая лавка даже и не скрипнула, такой Игоша был лёгкий. Он уткнулся в мягкую душистую косу Химеры и тихо замурчал. Химера ласково погладил маленькое слабое существо, прижавшееся к его боку.       Игоша что-то неразборчиво бормотал на старом лесном языке. Единственном языке, на котором он умел разговаривать.       Беспричинная тоска и нежность топила Химеру.       Он осторожно переложил голову Игоши на свои колени, тихо баюкая его, словно собственное дитя.       Игоша замурчал пуще прежнего.       Химера напоил его лунною водой, вплёл нежную песню в светлые волосы.       Грудь Игоши дышала быстро и часто. Он втянул воздух лягушачьим ртом и более не выдохнул.       Волосы его золотились в лунном свете, распрямились живые завитки ключиц под пальцами Химеры. Взгляд, удивительно ясный и чистый, смотрел прямо.       Он закрыл свои глаза.       На лицо его легла первая прелесть смерти. И он был самым прекрасным из того, что видел Химера в своей жизни.       Это был не сон и не лёгкая дрёма. Что-то намного более глубокое. Покой. Великое знание, которое никому не доступно.       Химера гладил по золотым кудрям уже холодеющего Игошу. И Химере, пожалуй, очень хотелось заплакать.       Всем возлюбленным разлуки суждены.