Плёнка Полароида

      Я вижу танцы теней, залёгшие под чужими веками. Я слышу, как кровь движется по её венам. Я медленно вдыхаю её запах речной волны.       Не так важно, как её зовут.       Её суть не лжет. Никогда.       Никогда, слышишь?       Тот случай, когда у монеты всего одна сторона. И колокольный звон всё громче и громче. Он извещает о наступлении Судного Дня. Закрой уши руками и нырни глубоко в воду.       Чёрную, как смоль. Ледяную, как ненависть юных к старшим. Сладкую, как сахарный сироп.       Чувствуешь?       Пахнет терпким и немного сладковатым, как глоток воды после ужасной жажды. Терпким, как остывшее кострище. Металлический запах крови.       Бордовый сок с лунным оттенком лилового.       В бокале плещется вино.       В комнате холодно. Камин потух. Вокруг смоль, синь и бардо. Изящная готика. Женщина в чёрном. Тьма растёт из неё. Матовая тьма.       Яркий чёрный.       Белые пальцы словно окунули в лунное молоко, а глаза подвели ежевичным соком. Волосы вымыли малиновой кровью лесных духов, вплели в блестящие волосы мёртвые соцветия уже увядающих бегоний. Вспороли вены кухонным ножом и выпустили наружу всё солнце.       Фи, как неизящно.       Она обессилено упала в кресло. Из-за тяжёлых вишнёвых портьер в комнату попадает очень мало ноябрьского света.       Она обессилено выдохнула. Она так же обессилено провела гладкой ладонью по лицу.       Она не плакала. Ни за что. Никогда. К сожалению.       Впрочем, как и не лгала.       К сожалению.       Сжала подлокотники глубокого кресла, расшитого старым тёмным золотом, искусно выделанную парчу своими ногтями в цвет китовых спин. Опустила голову вниз. Ежевичный сок на веках уходил под кожу.       Ядовито-малиновая горячая прядь волос упала прямо на плечо, вырвавшись из тяжелой прически. Она обожгла кружевную тьму прямо над ключицей.       Девушка смахнула пепел с собственного плеча. По пальцам мазнуло вековой пылью. Взяв со столика у кресла письмо, сковырнула болезненно дёрнувшуюся бумагу. Письмо тихо-тихо заскулило.       Глаза её неотрывно следили за побегом строчек в их чернильное небытие.       Она прикусила бескровную губу мраморным клыком. Сильно. Глубоко. Нет, не больно.       Чёрная ниточка крови, пахнущая старым садом, быстро-быстро скользнула вниз по подбородку, стремясь скорее слиться со знакомую тьмою.       Она отбросила жалобно мяукнувшее письмо обратно на столик. Во всём должен быть порядок.       Она встала и с грацией старого покалеченного льва, который готовится умереть, но умереть красиво, медлительно подкралась к окну.       Дневной свет обуглил холодный мрамор её лица. Вскипятил чёрный мазут, струйкой бегущий из-под век. Обжог сладостный рубин уст.       Умертвил, наконец, её бессмертную пустоту.       Её прекрасный бледный любовник… Нежный юноша-пастушок играл со свирелью под холмом. В нём пах и цвёл счастливый май. И он ждал к вечеру появления в окне тёмного силуэта печальной девушки. Он, яркий, счастливый и молодой, всегда готовый прийти на помощь пылкий утешитель.       Омерзительно молодой.       Она опустилась на пол. Прислонилась спиной к стене, оставляя обугленный след. Ей очень-очень захотелось плакать. Но Бог не разрешил.       Поэтому она громко рассмеялась перед тем, как превратиться в древнюю пыль.