Плёнка Полароида

      Тонкая тёмно-зелёная нить, усеянная шипами. Он специально просил не трогать шипов. Он знал, что его брат любит правду.       И тяжёлое кроваво-багровое соцветие, тяжело ложащееся прохладными лепестками в прохладную ладонь. Сдавливая розу своими аккуратными пальцами, он чувствовал, как в её пышном цветке пружинит воздух.       Синеус не чувствовал, как шипы прокалывают мягкие подушечки его белых, сотканных из тумана, пальцев. Ничего внешнего до него не долетало. И ничто физическое не могло затмить то, чем он был напомнен до краёв изнутри.       Оно грозило расплескаться, но всем было ясно, что этого не произойдёт.       Синеус — сильный, но он считает себя слабее своего брата, своего Трувора.       Никто не знает, как так произошло. Да и никто не должен знать. Это не их дело. Это кровь, а кровь — это род, семья, дом. Первый огонь в печи. Тот самый блин, который комом. То, что отворяет любые замки и хранит историю рода от его хозяина до рожденного только позавчера младенца. Кровь знает прошлое, и, я готова поспорить, будущее. Кровь — это земля, которую пахал твой дед, и чьи кости в ней лежат. Это очень важно. Часто важнее многих вещей. Надо уметь это ценить и хранить, нести своё знание с достоинством.       Он был пьяный, мокрый, злой. И хотел, как Трувор, покоя без усилия. И кричал. То было страшное стенание, горестное и бессильное, оттого ещё более отчаянное. То были такие страстные и чистые слёзы, которые увидишь только у того, кто лишается вдруг главного. Ему порвали рот, пытаясь успокоить яростный, разделяющийся почему-то надвое крик. Его срубило после пачки глицина.       И теперь Синеус возвышался над другими, холодно-отчуждённый. Высокомерный. Прямой, как струна, застёгнутый на все пуговицы, безукоризненно одетый, упрятавший свою фигуру в угольно-чёрное. Оно истончило его ещё сильнее, выгнуло, как чугунный прут, как железный кол. Его теперь никак не погнуть. Не сломать.       Уже нечего сломать.       Аккуратно расчёсаны волосы того самого оттенка речной воды, который случается только в очень звёздную ночь. Он рано поседел. И не от старости. Инородно смотрелись седые волосы в густых тёмных прядях.       Он и роза в его руках, как два близнеца — тонкие, высокие, не подступишься.       Сколько вдруг в его жестах родилось силы и власти. Сколько независимости. Непринадлежности никому.       Ненужности.       Ты только прикинь, да? Брат брату дарит цветы. И оба в чёрном, оба сегодня неестественно бледны, бессильны. Только лишь один из них двоих дарит своему дорогому и возлюбленному брату цветок.       Синеус тихо слепнет. Голоден без гнева. Ему сейчас особенно стыдно жить. Да, действительно. Почему он живёт? Почему он проживает жизнь дальше?       А Трувор нет.       Две монеты на глаза. Пусть везёт его назад. Он не то, что Синеус, он не заслужил, не гнал, не такой и не из того теста сделан. Славный парень. Настоящий мужчина. Старина, братишка, дружище.       И тут ведьма Ива сжимает глотку, хочет кричать, но слишком хорошо знает — нельзя.       Она потеряла свою сестру, она может её вернуть и, вернув, окончательно разобьёт себе сердце. Ивы хорошо умеют чинить раздоры, но понятия не имеют о возвращении мира. О возвращении в Мир, когда он зовёт и кличет настойчиво и призывно. Как ведьма охотно идёт на звук его Двенадцати песен, и как сирена зло закрывает уши, который век притворяясь глухой.       Но Синеус и Трувор едины, как один организм, и ни что не могло бы их заставить расстаться. Это почти болезненная связь. Отец говорил — вместе вы сила. Слова отца очень пригодились.       Но теперь они больше не вместе. И, значит, не сила. Но Безумный Макс слишком влюблён, чтобы укорять за разлуку того, кто так хорошо выполняет свою работу.       Непуганый, небитый, непорченый, невинный — нет. Синеус уже таким никогда не будет, мечты нельзя пощупать.       По кому цветут Эдемкие сады? Там всё, что дорого ему. И чтобы не случилось, оно не перестанет быть важным. Оно навсегда останется ценным.       Хрупкой рукой взять ствол. Это очень просто. Но его не возьмут, его не пустят. В Эдеме яблони цветут не для него.       И как бы он не старался, чтобы он не делал, он всё равно не будет рядом с ним. Он действительно остался совсем один. И все эти люди чужие, даже ведьма Ива, которая может понять его намного лучше всех этих. Этих.       «Не надо. Не надо. Я не хочу. Я слабый. Лучше пристрелите».       Из них двоих он ведь всегда был сильнее и вдруг остался без того, для кого нужно быть сильным.       Всё случилось резко. Сирин тюльпан сунул под ребро. Ему просто напомнили, что никто не вечен. Что, идя по улице, нужно иногда оглядываться и смотреть под ноги. А, оказалось, забрали всё.       Ведь если так сделано, значит, зачем-то это надо, верно?       Нам ли не знать.       Мальчики, лишённые имени, потерявшие род, но по странной иронии судьбы спасённые своей кровью. Славные мальчики.       Кем стал Синеус? А кем Трувор?       Будто всё это делалось только для него одного. Кровь с рук можно смыть только кровью. За все дела его Синеус был наказан. Вселенная мудрее. Она не знает «хорошо» и не знает «плохо». Только правильно. И вот Синеус своё получил, лишился того, ради чего всё это было сделано. Смыл теперь кровь с рук.       Со свистом, завистливо, сквозь зубы выдыхает Несмеяна. Она вся перепачкана кровью, вся в грязи. И недоумевает, за что же она терпит своё одиночество. Она бы рассмеялась, да не то место, не те люди. Ей вечно попадаются не те люди. А этот чистенький теперь, и ещё жалуется.       Синеус станет Орфеем, повторяя путь Данте, но только ради своей Эвридики. Он что-нибудь придумает, он знает только, что семья должна быть вместе. Его семья состоит из пары человек.       Они выжили вместе, они не загнулись, ни подломились. Не впервой выбираться из дерьма. Он, Синеус, разгребёт.       И, гибко склонившись над молчаливым бледным лицом брата, он целует его нежно в лоб.       Он в первый раз дарит ему цветы.