Единожды солгавший

- Слушай, если мне еще раз привезут такую вонючую баранину, я ее просто не буду принимать! – разорялся Том. – Что значит: «другой не было»? Так и скажи, не было другой по такой мизерной цене, поэтому мои гости будут жрать вонючего старого барана, сдохшего своей смертью пару лет назад! Совершенно невозможно работать с такими людьми! Да, блин, не Мишленовский ресторан, даже не обычный ресторан, а так, забегаловка, но как можно настолько не любить свой бизнес? Том вышел на задний двор, потянулся и закурил. Сегодня был сложный день, когда ему пришлось помогать разгружать продукты – видите ли, грузчик забил – и ругаться с поставщиками касательно продуктов, что не сегодня так завтра стухнут, оставив забегаловку в фееричном минусе. Ладно, баран, но вид темной, заветренной говядины привел Тома в совершенное уныние. Появились мысли бросить это все и найти что-то попроще, где не придется общаться с идиотами-грузчиками, с кретинами-хозяевами… Затянувшись, Том вдруг вспомнил, почему он оказался здесь, и моментально отмел мысль о том, чтобы сменить работу. Физический труд делал из него человека, совсем другого, чем раньше. Не было ни времени, ни желания притворяться кем-то, кем он не являлся. Произошедшее тогда, год назад, до сих пор отзывалось ноющей болью в груди. Он так и не смог забыть Билла, да и как его можно забыть, если именно его уход послужил катализатором всего, что произошло с его жизнью дальше? Меняйся. Он до сих пор помнил, как четко в голове прозвучало это слово, сказанное почему-то голосом Билла, хотя того не было рядом уже несколько недель. Том тогда разругался с Георгом, словно произошедшее было его виной, и находился в жутком запое, напоминая самому себе свинью. Нет, он честно пытался объясниться с Биллом, караулил его под домом, звонил часами напролет – все было тщетно. Парень категорически отказался с ним общаться. Поэтому, когда однажды, сидя с бутылкой виски на балконе и куря, Том услышал совершенно отчетливо это «меняйся», он сначала подумал, что сошел с ума. А потом решил, что это знак свыше. Всю ночь он размышлял, следующие сутки – спал, а после пришел в университет чисто выбритым, в стильном пиджаке, и забрал документы. В деканате недоумевали – Том был неплохим студентом, да, иногда не появлялся на занятиях, задерживал домашку, порой тормозил со сдачей сессии, но у него всегда были уважительные причины! - Не было никаких причин, - ответил Том. – Я врал. Я всем врал. А теперь я не хочу врать еще и себе, убеждая в том, что профессия журналиста для меня. Меняйся. Жизнь развернулась на сто восемьдесят градусов. Всё стало совсем иначе. Во-первых, Том больше не врал. Никому, ни по какому поводу: слишком многое он потерял от своего безудержного желания казаться не тем, чем являлся. Во-вторых, Том решил, что его работа будет связана с тяжелым физическим трудом – тогда можно поспать, устав за день. Со сном были дикие проблемы. Том ложился в постель, закрывал глаза и думал. Думал о том, что произошло, думал о том, что могло произойти, если бы… Голова не выключалась ни на минуту. Он пытался перестать думать, но вместо этого, сам того не замечая, думал об ином варианте развития событий. По всему выходило, что лучше бы этого всего никогда не было. Никогда! Не было! Вот так – лучше всего! По меньшей мере, не перехватывало бы дыхание, не стоял комок в горле, и глаза оставались сухими. Усталость преследовала его, он стал раздражительным, срывался на всех вокруг – на Георге, который по какой-то причине не стал таить на него злобу, а сам пришел мириться; на маме, которая всего лишь беспокоилась о нем; на одногруппниках, каждый из которых посчитал своим долгом написать или позвонить. Никто из них не понимал одной простой вещи: его мир сломался, весь разрушился, до основания, и теперь Тому предстояло заново отстраивать его, и он совершенно не понимал, с какой стороны зайти, с чего начать. Он продолжал жить прошлым. Закатив однажды в ресторане совершенно безобразную истерику по поводу недоготовленной утки, Том вдруг понял, что надо делать. Нужно готовить самому, всего-то и проблем! Решение было таким резким, что скандал он прекратил на полуслове, быстро расплатился по счету и побежал домой, искать поварские курсы. Ему предстояло учиться еще полгода, а потом как-то найти достойную работу, но первый кирпич в своем новом мире Том заложил именно поступив учиться на повара. Тем теплым осенним утром парень решил, что он начнет все с начала, что день, перевернувший его жизнь, так и не наступил, и той статьи не было. Не было ничего, кроме настоящего – выматывающего, утомительного, но, по крайней мере, позволяющего спать по ночам. Для того, чтобы всё было действительно по-новому, он даже изменил фамилию Трюмпер на Каулитц – действительно, нахрен ему фамилия отца, который уже лет двадцать с ними не живет? Мамина и звучит лучше. Со временем он почти научился жить с произошедшим. Боль никуда не ушла, она просто была задвинута в дальний угол, и высовывала морду лишь в редкие выходные, или когда Том выпивал. Тогда хотелось волком выть! Поехать к Биллу, опять сидеть на лавке под окнами, звонить ему, и все интересоваться, как всё исправить, как заполнить эту пустоту внутри?! Как жить дальше, если желания нет? Тогда Том отменил праздные выходные и алкоголь. Снова бросить курить так и не вышло, правда – сигареты хоть как-то успокаивали его, когда мысли возвращались к прошлому. А они, конечно, возвращались. Не было и дня, чтобы Том не вспомнил про то, как здорово им с Биллом было вместе. Ни одного чертова дня он не забывал этого растрепанного вороненка. Да, сигареты помогали успокоиться. Жаль, не забыть. Докурив до фильтра, Том щелчком выбросил бычок, проигнорировав коробку, поставленную жлобом – хозяином вместо урны. Гиблое место, если честно, но опыт пригодится. Во время курсов преподы рассказывали о тех, кто и с еще худших мест начинали, и ничего. В общем-то, и тут в целом неплохо, просто негде разгуляться амбициям и знаниям. Зарплата для такого места более, чем достойная, хватает на всё, а то, что барана привезли вонючего… Ну так это решаемо. Плохо было раньше, в то время, которого не было, а сейчас просто тяжело. Развернувшись на пятках, Том пошел пытаться сделать из отвратительного мяса что-то, хоть отдаленно напоминающее барашка. На кухне все шло своим чередом. Команду Том себе набрал отличную, предварительно одного за другим выжив всех остальных. Нелюбопытные – именно то, что нужно. Не лезут в душу, свои истории не травят. Все разговоры – строго на рабочие темы. Отношения в коллективе приятельские, но не более того. Никто ни к кому не набивается в друзья, главное, к Тому. В общем, жизнь постепенно налаживалась, кирпичик за кирпичиком – выстраивалась новая Вселенная. Парню, правда, иногда казалось, что он строит глухую стену, но это, в целом, его тоже устроило. Единственным, с кем он еще продолжал общаться, был Георг, но и только лишь потому, что тот категорически не замечал его желания вырваться из прошлого. Отработав очередной день, Том пешком дошел домой, вымылся, напевая незамысловатую песенку, и уже собирался лечь спать, как в дверь позвонили. А потом постучали. А потом заколотили ногами. Открыв и увидев Листинга, юноша даже не удивился. - Всё тухнешь в четырех стенах? – осведомился он. – Есть альтернатива – сегодня великолепная вечеринка в Черной кошке! Выпить не предлагаю, только пойти, развеяться. - Слушай, - моментально стал закипать Том. – Каждые выходные ты пытаешься меня… - Куда-то вытащить, - прервал его Георг. – Каждые гребаные выходные ты ходишь в качалку и, по ходу, трахаешь блин в дырочку, и у вас прекрасные, прочные отношения, но, черт возьми, сколько можно? Мир не развалится, если ты всего один раз за последний год сходишь со мной в клуб! - Я не хочу, Георг. Это так сложно понять? Не хочу! Я понимаю, ты знал меня другим, но все изменилось. Я изменился! - Я понимаю и принимаю это. Но, Том, сегодня меня повысили! Я не прошу выпить со мной, я прошу вместе повеселиться по этому поводу! На самом деле Листингу было проще дать, чем объяснить, почему нет. Если он что-то удумал – это что-то так или иначе совершалось. Том спорил скорее по инерции. Ему не слишком хотелось составлять компанию, но на самом деле вариантов не было. Поэтому, попрепиравшись недолго, он быстро переоделся из домашнего, прихватил худи, и ребята пошли в Черную кошку. Вечеринка была в разгаре. Клуб был полон – пара сотен человек танцевали, пили, зависали у барной стойки, обжимались по углам. Сегодня было не протолкнуться, и Том с удивлением обнаружил, что не чувствует себя не в своей тарелке. Он не был в клубах весь этот год и, поди-ка, успел соскучиться. Попивая с Георгом безалкогольное пиво, Каулитц качал ногой в такт музыке и с интересом разглядывал окружающих. Он чуть не умер на месте, когда увидел знакомые глаза. Его словно прошил удар молнии. Том сделал еще глоток, всматриваясь в любимый профиль. Ноги стали ватными, руки мелко задрожали. В одно мгновение его окутал могильный холод. Этого не было! Билла не было! Все рушилось. Рушилось на глазах, все воспоминания налетели на него снежным комом, смяли, раздавили. Дышать стало тяжело, даже больно. Тот, кого никогда не было в его жизни, практически не изменился. Он был все так же прекрасен, от него так же перехватывало где-то в груди, и все внутри наполнялось сладким томлением. Не помня себя и не слыша Георга, Том направился к Биллу, не зная, что сказать ему, как себя вести. Он был словно заколдован, ничего не соображал. Подойдя совсем близко и вдохнув не изменившийся аромат весны, парень понял, что не может… Просто не может. Это только кажется, что всё было очень давно, нет! Это домыслы, что время лечит – либо Тому достался самый хреновый из докторов, либо его болезнь была слишком тяжелой, сильнее всех известных лекарств. В груди словно образовался огненный шар, и он все разрастался, заполоняя легкие, сжигая сердце и выдирая воспоминания из самых темных уголков. Ему нужно подышать! Покурить… Слава Богу, на улице никого не было. Подкурившись, Каулитц оперся на стену и с удовольствием затянулся. Надо найти Георга и сказать, что он уходит. Нет никаких сил находиться здесь и делать вид, что всё хорошо, когда всё ни хрена не хорошо. Рядом хлопнула дверь, и Том дернулся, но не повернулся. - Том… Нет-нет-нет! Такое уже было с ним, ему уже казалось, что с ним говорит Билл, интонации такие же, тембр… Это всегда оказывались другие люди! Каждый раз! Он уже сходил с ума, хватит! Как же тяжело и быстро бьется сердце. - Том, это ведь ты? Я не ошибся? - Ты ошибся, - хрипло ответил парень. – Билл, ты ошибся. Он закрыл глаза, чтобы не видеть, как Билл подходит и нему и рушит старательно выстроенную стену. Оставалось лишь слышать его шаги, чувствовать его дыхание на щеке, ощущать, как теплые руки лезут под худи и обнимают, как щека трется о щеку… Ему так часто это снилось, так часто он думал об этом, что теперь просто не верилось. - Я думал, никогда тебя больше не увижу, - услышал он сквозь шум в ушах. – Надеялся, что больше не увижу, - поправился Билл. Наверное, надо было обнять его в ответ, но тело не слушалось. Руки плетьми висели вдоль туловища. Тому вообще казалось, что он сейчас упадет. - Ты так изменился, - продолжал парень, не замечая его состояния. – Я скорее почувствовал тебя, чем увидел, знаешь… Поедем домой, а? Я так скучал. Я вызову такси, хорошо? Том наконец открыл глаза, внимательно посмотрел на Билла. Тот косил глазами, но глядел на него тоскливым взглядом, а губы предательски дрожали. Волосы были все так же растрепаны, как в тот день, когда они встретились (не встретились! Не встретились!). - Да. Подожди, я наберу смс Георгу, а то он подумает, что я в туалете утопился. Было ощущение, что он сошел с ума, что все происходящее ему кажется. Он был словно во сне, будто в каком-то бреду. Это не могло быть реальностью, не после того, как они разошлись! Впрочем, всё стало ясно, когда они приехали к Биллу, и тот прильнул к нему, обдавая горячим пьяным дыханием. - Виски? – предложил парень. - Давай, - согласился Том. Терять уже было нечего. Всё моментально разрушилось, всё, что он выстраивал долгий, бесконечно одинокий год. К черту! Сегодня будет так, как он мечтал всё это время! … Будто не было целого года. Билл вел себя так, словно они лишь вчера тепло попрощались, а сегодня встретились вновь, все такие же влюбленные. Он льнул к Тому, то и дело опаляя теплым дыханием. Целоваться с ним было горячо, он пах виски, у него был запах виски, он пьянил похлеще любого виски. Том растворялся в нем, утопая в наслаждении. Пальцы помнили каждый сантиметр кожи, губы не забыли путь по родинкам. Том задыхался от переполнявшей нежности. Билл был все так же прекрасен. Идеальный! Слепленный из грез, из самых смелых фантазий. В волосы, растрепавшиеся по подушке, хотелось запускать пальцы, и парень не отказал себе в удовольствии. Билл чуть наморщил нос, зашипел, сжимаясь, схватил его руку и укусил за запястье. Вернул на место, подаваясь навстречу, и Том повторил движение. Тихий, почти неслышный стон, который едва не свел его с ума. От желания поцеловать кружилась голова, и Том ласково накрыл его губы своими, не прекращая двигаться. Билл укусил его, и неожиданно это стало крайней точкой, он и сам не ожидал. Сильно прижав парня к себе, он почувствовал, как на живот выплескивается теплое, и стиснул Билла еще сильнее, тяжело дыша в подушку. - Ты стал такой широкий, - сообщил ему Билл, лежа у него на животе. Том перебирал его волосы и не мог думать ни о чем. Мысли наконец отпустили его, голова была более, чем пустая. - Ага, - лениво ответил он. – Хожу в качалку, а еще регулярно рублю кости. - Какие кости? – Том не видел, но был уверен, что глаза Билла округлились в удивлении. - А всякие. Я теперь повар, мне по статусу положено резать, отбивать, рубить. Я злой и страшный, у-у-у! – выпалив это, он пробежался пальцами по боку Билла, и тот сдавленно хихикнул. - Серьезно? – парень повернулся на бок, внимательно глядя на Тома. – Реально, повар? - Реально, повар. Реальнее не бывает. Билл продолжал смотреть на него, закусив губу. Каулитц же молчал – с этим человеком не было желания тратить время на пустую болтовню, хотелось запоминать каждый момент, впитывать каждое прикосновение. - Никогда не подумал бы, - нарушил тишину Билл. – Том Трюмпер – повар, офигеть. - Фамилию мамину взял, я Каулитц теперь, - поправил его Том. – А так да, я и сам бы не подумал. Многое изменилось с тех пор, как… - он запнулся. – С прошлого года. Я пришел к выводу, что писать – не мое. - А мне нравилось, как ты пишешь. Билл снова перекатился на спину, подставляя живот ласковым прикосновениям, и потянулся. - Кайф какой! Только спать охота. - Спи. Билл заворочался, переползая с нагретого места Тому под бок. Уткнувшись носом ему в шею, парень закинул ногу на его бедро и засопел. Сам же Каулитц еще долго лежал, поглаживая спину Билла, и думал о том, что будет завтра. Больше всего Том боялся, что утром Билл выставит его из квартиры, заявив, что всё произошедшее было лишь следствием его пьянки, поэтому, очнувшись, он старательно делал вид, что все еще пребывает в объятиях Морфея. Корчить из себя спящего пришлось ровно до того момента, пока проснувшийся Билл не лизнул его в подбородок, обнимая посильнее и заодно потягиваясь. - Я вижу, как ресницы дрожат. Ты не спишь! – вынес он вердикт, отцепляясь от парня, утаскивая все одеяло и заворачиваясь в него, как в кокон. - Ты, наверное, полицейским работаешь, - улыбнулся Том, чувствуя, как от сердца отлегло. - Нет. Гороскопы пишу, - сообщил Билл и заливисто засмеялся. – А ты, помнится, повар? Иди, готовь завтрак, значит. Какая-нибудь яичница не покатит, так и знай! Я ужасно голодный! Р-р-р! – с этими словами парень резко подобрался к нему и укусил в бок. От неожиданности Том дернулся, но в следующий момент они уже оба смеялись. Потом еще долго валялись в постели, шуточно борясь и тиская друг друга, а после – просто обнимаясь. Где-то в животе было горячо, а сердце колотилось, как заячий хвостик. Поймав Билла, просматривающего инстаграм, и в очередной раз заключив его в объятья, Том аж замурчал ему в плечо. - Ты как-то очень долго отлыниваешь от приготовления завтрака! Давай, спаси меня от голодной смерти. От голодной смерти пришлось спасать омлетом – у Билла не было ничего, кроме молока и яиц, а поскольку от яичницы он отказался наотрез, особого выбора не было. Впрочем, омлет парня устроил – он заявил, что никогда не ел ничего вкуснее и потребовал добавки. Том был безобразно счастлив. Жизнь забила ключом. С возвращением Билла Том словно вылез из скорлупы, в которую добровольно залез и зацементировал изнутри. Мир заиграл новыми красками, и они были исключительно яркими, насыщенными. Всё свободное время ребята проводили вместе. Билл читал ему выдуманные им гороскопы, в которых у дев была постоянная любовь, и стихи собственного сочинения. Рифмы были так себе, зато от гороскопов Том неизменно ржал и утверждал, что у Билла талант к сатире. Тот лишь отмахивался, но забавно краснел и выглядел премило. По вечерам Каулитц либо раскладывал приготовленное на работе по тарелкам, либо готовил, и они неизменно наедались до отвала, так, что подолгу молчали после ужина, обнимаясь у телевизора и глядя передачи для домохозяек. В итоге оба втянулись и начали живо обсуждать проблемы героев, иногда споря и бурно жестикулируя. Однажды Том обнаружил у себя на комоде миленькую маленькую шкатулку. Открыв ее, парень надолго залип: внутри оказалась миниатюрная фигурка балерины, плавно кружащаяся под грустную, но завораживающую мелодию. Обнаруживший его Билл сказал, что был уверен в том, что ему понравится, а еще добавил, что незаметно перетаскивает свои вещи. От этого на душе стало так уютно! Ещё Билл ужасно любил заплетать Тому косы. Выглядел тот с косичками глупо, но сам процесс ему нравился до невозможности – это здорово расслабляло после тяжелого дня, и порой он засыпал от неторопливого перебирания волос. Билл же восхищался его прямыми, мягкими локонами и угрожал переименовать в телефоне в Рапунцель, но, поскольку на Тома угрозы не действовали, так и не воплотил их в жизнь. - Как ты работаешь с такой шикарной гривой? – все не унимался он, и Том каждый раз терпеливо отвечал: - В шапочке! Каулитц долго скрывал, где он работает. Не то, чтобы он стыдился своего рабочего места, скорее, ему не нравился зал, неторопливые, немножко хамоватые официанты. Билл много раз канючил, что хочет отведать чего-нибудь, что Том готовит на работе, так сказать, посмотреть на повара-Тома в деле не только дома, где Каулитц иной раз не слишком заморачивался с сервировкой. После пары недель бесконечного прессинга на эту тему и кончившихся аргументов Том всё-таки сдался и сообщил адрес забегаловки Биллу. В день, когда юноша должен был прийти к нему в гости на работу, Каулитц ужасно нервничал. На кухне всё блестело, но ему казалось, что где-то что-то лежит не на своем месте, и уборка затевалась по-новой. Кажется, в этот день коллеги начали его тихо ненавидеть, но всё это было на втором плане. Впрочем, он зря волновался. Билл пришел страшно голодным после учебы, попросил приготовить что-нибудь на усмотрение самого Тома, и залип в ноутбуке: его напрягал научный руководитель, а диплом никак не двигался. После этого случая парень стал частым гостем в их забегаловке, и Каулитц расслабился окончательно. Билл сделал замечание лишь однажды, когда баранина показалась ему мерзкой, и Тому пришлось признаться, что ее-то как раз лучше не заказывать: к сожалению, он не мог ничего сделать со старым вонючим бараном, а их поставщик привозил только таких, сколько бы Том ни ругался. А однажды во вторник парень вообще сделал то, чего от себя не ожидал в ближайшие года три. Умиленно глядя на то, как Билл уминает приготовленный им десерт, Том предложил: - Переезжай ко мне, живешь в каком-то медвежьем углу. - Ты в таком работаешь, - моментально парировал юноша. – Забудь об этом, мне нужно личное пространство. - Еще вернемся к этому разговору, - предупредил Том, заметив, что ему машут с кухни. Правда, вернуться к нему не получилось ни в этот день, ни даже на этой неделе. Его завалило работой настолько, что он приползал домой поздно вечером, сгребал Билла, если тот был у него, либо просто валился спать. Парень практически не обращал на себя внимания, и Каулитц был ему за это благодарен, как и за то, что тот не перебивая слушал его жалобы на упыря-хозяина и о проблемах на кухне. - Хочу свалить, - поделился он однажды с Биллом. Он лежал у парня на коленях, а тот, как всегда, плел ему косички. После заявления Тома руки ненадолго остановились, словно Билл о чем-то задумался, но быстро вернулись к своему занятию. - Ну, если ты уже нашел замену, то можно и уволиться… А вот так, в никуда уходить – не выход. Случалось мне оставаться без работы и альтернативы, - он хмыкнул, и Том залился краской. - Ты, наверное, прав. Завтра начну присматривать, куда свалить. Но присматривать он стал лишь спустя неделю, когда с боем выбил пару выходных – вид собственного рабочего места вызывал тошноту, до смерти хотелось отоспаться. Листая вакансии и выписывая заинтересовавшие в открытый документ, Том совсем забыл о спящем Билле, и потому вздрогнул, когда тот подкрался тихо сзади и звонко поцеловал в шею, уложив голову ему на плечо. - Что изучаем? - Рынок вакансий, - ответил Том. – Слушай, полистай, а я пока кофе приготовлю, м? Вдруг найду чего, так сегодня и позвоню, выскажу шефу все, что о нем думаю и поведаю, где вертел его. - У меня есть идея получше, - хитро улыбнулся Билл, усаживаясь Тому на колени. – У тебя так давно не было выходных, что будет просто преступлением потратить их на всякую фигню. Том согласился после первого же ласкового поцелуя в шею, и весь день они провели в постели, занимаясь любовью, обнимаясь и отсыпаясь. И, сказать по правде, у Каулитца давно не было такого крутого выходного, о чем он и сообщил Биллу. Тот лишь улыбнулся, повел плечиком и ответил, что их будет еще очень много, всё у них впереди. И от этого в душе все трепетало. Назавтра Билл слинял спозаранку, мотивируя ранний уход тем, что ему срочно нужно на работу, а Том как раз может порыться на сайте с вакансиями, чем парень и занялся. Выписав интересующие вакансии, Каулитц уже собрался звонить, но вовремя вспомнил, что сегодня суббота, и что нормальные люди по субботам сами отдыхают и другим не мешают. Поэтому он с чистой совестью ушел в качалку, где не был уже несколько недель. Придя домой утомленным и довольным, он обнаружил там загадочно улыбающегося Билла, и его загадочность скоро перестала быть тайной: вытащив из заднего кармана штанов пакетик, парень сообщил: - Смотри, чего мне привезли из Амстердама. Коллега делал репортаж про улицу Красных Фонарей, как-то умудрился притащить. Может, заливает и купил у какого-нибудь барыги, но мне от этого ни холодно, ни жарко – все равно на халяву. Дунем? - Не вижу причин отказываться, - не стал изображать из себя правильного Том. – Только в душ схожу, хорошо? Либо трава действительно была из Амстердама, либо барыга у коллеги Билла был хорош, но они накурились в мясо. Валяясь прямо на полу и держась за руки, ребята смотрели в потолок и молчали. Именно в такие моменты Тому было особенно хорошо, и он понимал, что всё идет именно так, как хотелось бы. Он поделился своими мыслями с Биллом, и тот мяукнул в знак согласия, но на большее его, видимо, просто не хватило. Едва не уснув прямо на полу, ребята перебрались в спальню, и лохматый вороненок еще долго перебирал его волосы, хоть Том и бурчал, что давно пора спать. На парня будто накатил невероятный по своей силе приступ нежности. Каулитц, впрочем, совсем не был против… Утро встретило телефонным звонком. Том даже сначала не понял, что происходит, пытался отключить будильник до тех пор, пока Билл хриплым голосом не подсказал, что нужно взять трубку. Заметив краем глаза, что парень проснулся, подтянулся и уселся на подушку, заинтересованно глядя на него, Том всё-таки ответил на звонок, и испытал страшнейшее дежавю. Где-то год назад он уже был в подобной ситуации, только орали не на него. - Ты видел вообще, что про нас пишут?! – бушевал шеф. – Том, это просто конец всему! Нас конкретно слили! Тебя слили, Том! Тут всё – все наши хреновы косяки! И даже немножко больше! Ты понимаешь, что происходит вообще? Где этот утырок Билли раскопал это?! - Утырок кто? – переспросил Том. На самом деле ответ ему не требовался, он прекрасно видел его. Билл сидел на подушке, скрестив ноги по-турецки, и улыбался. Улыбался самой милой своей улыбкой, но глаза при этом оставались холодными, злыми. - Я перезвоню, - не слыша воплей разгневанного шефа, спокойно сообщил Том и повесил трубку. Билл продолжал улыбаться. Он явно упивался ситуацией. Каулитц же не знал, что сказать, как себя повести. Хотелось сесть на разобранную постель, обхватить голову руками, закрыть глаза и сделать вид, что ничего не произошло. Хотелось ударить это самодовольное лицо. Хотелось вырвать себе сердце и выбросить его, чтобы не колотилось, как чокнутое. - Я сейчас схожу за сигаретами, и хочу, чтобы к моему приходу тебя здесь не было, - услышал он собственный голос. - Надеюсь, тебе понравилось быть на моем месте, - ядовито улыбнулся Билл, легко поднимаясь с постели. Как же хочется ударить… Быстро одевшись, Том выскочил из квартиры, чтобы не видеть этой довольной физиономии. Никогда больше. Хватит. Он долго бродил по городу, не замечая странных взглядов прохожих: в осеннюю, совсем уже не теплую погоду он был одет, мягко говоря, прохладно. Легкая толстовка не спасала от холода, но пожар, бушующий внутри, грел лучше любой одежды. Происходящее не укладывалось в голове. Самодовольная рожа Билла не укладывалась в голове. Том испытывал дикое желание вернуться и все-таки врезать. Он всё шел и шел, не совсем даже понимая, куда и зачем, но это немного успокаивало, и парень продолжал идти. Несколько раз начинал звонить телефон – он даже не смотрел, кто это. Разговаривать не хотелось ни с кем. Придя домой глубоким вечером и обнаружив полное отсутствие вещей Билла, Том почувствовал, как хочется сесть посреди комнаты и завыть. От глубочайшей тоски, от предательства, от потерянной любви, в конце концов. Билл нагадил так глубоко в душу, что и от души-то ничего не осталось, так, кучка грязи. Он не помнил, как пережил эту ночь. Вроде просто смотрел в окно невидящим взглядом, пытаясь не думать о том, что произошло. От сигарет першило в горле, но остановиться не получалось – организм категорично требовал никотина. Темнота за окном висела непроглядная, глухая, казалось, город вымер на пару с эмоциями Тома. Утро было под стать ночи. По небу словно мазнули серым, и жизнь понемногу вернулась в мертвый город. Том проморгался: в глаза словно насыпали песка; безуспешно потряс пустой пачкой сигарет и, махнув на это, пошел в душ. Его ждал долгий неприятный разговор с начальником. Увидев его, шеф скривился и бросил в его сторону глянцевый журнал: - Читай. Том еле нашел статью. Буквы прыгали перед глазами, уставший мозг не сразу принимал информацию, приходилось раз за разом возвращаться к колким словам. Что ж, из Билла получился отличный журналист, лучше, чем он сам. Парень методично, по порядку выложил все огрехи его заведения, раскатав при этом самого Тома в тонкое тесто. Нашел все слабые точки, и не просто надавил, нет, ударил со всей силы. Ситуация была плохой, очень плохой. Дочитав до точки, Каулитц растерянно поднял взгляд на шефа. Тот сидел с каменным лицом и курил, не глядя на него. - Мне очень жаль, - сказал он просто чтобы заполнить повисшую пустоту. У начальника дернулась губа, как если бы он был собакой, готовой атаковать. Том представил, как тот подскакивает и вцепляется ему в горло, рвет в клочья, как упругими струями хлещет кровь. Мужчина же лишь нервно затушил сигарету в пепельнице, провел по короткому ежику волос ладонью и выдохнул: - Зачем я сюда полез? Тому хотелось задать другие вопросы. Например, зачем ты покупал заветренное мясо? Зачем ты брал поникшую петрушку? Зачем тащил сюда рыбу, несколько раз замороженную и размороженную? Зачем ты мне задаешь этот вопрос, в конце концов?! Дальше шеф говорил что-то, сокрушался о проваленном деле, разводил демагогию насчет продажных журналистов, от чего у Тома всё ещё раз перевернулось внутри, и его едва не стошнило. Он пришел в себя лишь в конце длиннющего монолога: - … и, даже если я дам тебе прекрасную характеристику, думаю, никто тебя не возьмет. Это дерьмо, - он помахал журналом перед носом Каулитца, - разбрасывают всюду. Каждый ресторатор этого сраного города уже видел, что этот ублюдок написал о тебе. Так что, парень, лучше бы тебе поискать другую профессию. Или другой город. Или другую жизнь. Том шел по улице, и ему казалось, что его узнают в лицо. Хотелось спрятаться, крикнуть случайно взглянувшему прохожему, что нечего пялиться, он не сделал ничего такого, чтобы его так опустили! Он едва не споткнулся о тротуарную плитку, увидев черного кота, сидящего у еще закрытого бара. Кот был толстый, холеный. Он облизывал лапу с растопыренной пятерней и старательно тер себя за ухом. Животное выглядело таким довольным, что Том испытал иррациональное желание его пнуть. Умывшись, котяра потянулся и неторопливо пересек путь Каулитца. - Да ну вас всех на фиг, вместе с вашими приметами, - процедил сквозь зубы Том и продолжил путь. Всё самое мерзкое с ним всё равно уже приключилось. Старой приятельницей вернулась бессонница. Она вольготно расположилась дома у Тома, отвлекая его ото сна, не давая отдохнуть. Парень снова погрузился в подзабытое уже состояние, когда мог всю ночь пялиться в потолок, или ворочаться с боку на бок, пытаясь устроиться удобнее и забыться, наконец, сном. Он был совершенно опустошен, но одной лишь мысли о Билле хватало, чтобы загореться, как спичке. Это было почти физически больно – думать о том, что всё происходящее было ради мести, и только ради нее. Что вся его любовь, все его эмоции строились на одном лишь желании ударить посильнее. Это совершенно сносило крышу, и теперь Том понимал, что он, наверное, совершенно не знал этого парня. Он выстроил для себя образ идеального человека и нацепил его на Билла. Но Билл оказался обычной тварью, таким же, как и многие другие. Он кормил его ложью, и Том послушно ел, не проверяя, что ему дают. Понемногу жизнь потекла в привычном направлении. Том запретил себе думать о Билле, и почти справлялся с этим. Днем он бегал по собеседованиям – безуспешно, надо сказать – а по вечерам либо гулял, либо смотрел сериалы. В основном смотрел сериалы, потому что погода наступила мрачная, неприветливая, выглядывать на улицу не было никакого желания. Несколько раз к нему наведывался Георг, и они напивались. Точнее, напивался Листинг, Том же пил и не пьянел. Он лишь еще больше закрывался в себе, хмурясь всё сильнее и всё меньше отвечая на болтовню Георга. Тот залечивал, что время – лучший доктор, и что однажды все будет хорошо. Болтал эту невыносимую чушь, пока Каулитц не взорвался: - У меня уже было всё хорошо! Лучше не бывает! Была черная полоса, была белая полоса, а сейчас жопа! Помнишь, как меня плющило весь прошлый год? Нам еще казалось, что это дно?! Так вот, сейчас снизу постучались. – И он рассмеялся тем невеселым смехом, что бывает только у людей, полностью разочарованных во всем. Том не был уверен в том, что Георг его понял, но, по крайней мере, он перестал таскаться к нему с бухлом. Иногда он просто забегал, покурить и, видимо, проверить, не сдох ли парень от тоски. Однажды, когда пошел первый снег, крупными хлопьями ложась всюду, на здания, под ноги, людям на шапки, Том вдруг наткнулся на шкатулку, то ли забытую Биллом, то ли оставленную намеренно. Открыв ее, он добрых полчаса совершенно бездумно пялился на танцующую балерину, и на душе у него было неспокойно, всё будто пело в такт механизму. Перед глазами вставали картинки их с Биллом жизни, и страшно перехватывало дыхание. Так продолжаться просто не могло.