Tudor Rose

Ночное небо то и дело подсвечивалось яркими вспышками ещё только начинающей свою игру летней грозы, а по крыше старого поместья уже ударяли тяжёлые капли дождя. Ветер, хоть и показывал свою силу, всё же не устрашал — только разыгрывался. Замку было не менее шести сотен лет: старинные, кое-где замшелые, каменные стены и высокие узкие башенки наводили на мысль о позднем Средневековье, правда, мрачный облик поместья приглянулся бы скорее любителям мистики, чем читателям историй о рыцарях и прекрасных дамах. Жутковатый одинокий замок можно было бы принять за брошенный. если бы в окнах второго этажа не горел свет, а сад не цвел пышно, но аккуратно. Границы сада, раскинувшегося вокруг дома, ясно виднелись лишь с юга, со стороны основных ворот — в них упиралась дорога, ведущая к главному входу — там высокий витой забор ограждал поместье от нежеланных гостей; к северу же забор внезапно исчезал, а сад, переходя в поле и затем лес, исчезал за горизонт. Тихое одиночество июньского вечера было внезапно нарушено, когда на крыльце поместья с громким хлопком, будто в миг сконденсировавшись из воздуха, появились двое: высокий мужчина с длинными светлыми волосами, собранными в хвост, и женщина, по-видимому, жена, до странного похожая обликом на своего спутника. Ни стука, ни звонка колокольчика не было, дверь сама распахнулась перед ними, пропуская гостей в тёмный холл, будто дом, живший своей жизнью, сам давно ожидал эту пару. Гости ничуть не смутились такой самостоятельности неодушевлённого предмета и почти единым движением шагнули внутрь. Дверь захлопнулась за ними, сад снова погрузился в одиночество.

***

После рождения племянницы Люциус и Нарцисса Малфой зачастили в Лестрейндж Мэнор (к неудовольствию первого и полному счастью последней). Люциус побаивался даже не сестры Цисси, а, скорее, ее мужа — Рудольфус Лестрейндж со своими странными пристрастиями и не то что чёрным, а каким-то загробным чувством юмора, вызывал у него нервные судороги. Цисси пребывала в неведении о таким действии Лестрейнджа на своего супруга, зато понянчить в кои-то веки появившуюся наследницу рода она была очень даже не прочь. Да и по сестре она скучала — муж весь день в Министерстве, а наполнять день светскими визитами — тоска зелёная. Не слизеринского зеленого цвета. Поэтому когда у Лестрейнджей родилась дочь, Нарцисса решила воспользоваться поводом вернуть разваливавшиеся семейные отношения (спасибо, Андромеда) в более ровное русло. Беллатрикс, в прочем, не возражала, внимание сестры ей было только в радость, хоть она никогда бы этого не признала — по крайней мере не при Люциусе. Девочка родилась в середине июля, лишь немногим позже дня рождения самой Беллатрикс. Тяжелую ночь братья Лестрейнджи провели в библиотеке, несколько часов тишины, тревожных взглядов на часы и бесконечных навязчивых мыслей — пока наконец доктор Треверс не спустился к ним с тихо ворочающимся свёртком на руках. «Твоя». Рудольфус улыбнулся, разглядывая спящее создание, а пятнадцатилетнему Рабастану показалось, что брат может проронить слезу, пожалуй, раз во третий жизни. Девочку назвали Адалин, хоть имя и не было традиционным «звездным» именем семьи Блэк, Беллатрикс позволила себе согласиться с мужем. Имя ребенку подходило. Да и девочка была необычной даже для чистокровной семьи — уже на втором месяце после рождения проявились ее способности. Метаморф. Когда в первый раз еще короткие, унаследованные от матери, чёрные волосы вдруг стали рыжими, Беллатрикс от неожиданности чуть не выронила ребёнка из рук. Рабастан в тот вечер так долго баловался, поворачивая Адалин то к отцу, то к матери, наблюдая за тем, как девочка меняет цвет волос, что Рудольфусу пришлось отобрать у младшего брата «игрушку» — замучает ребенка.

***

— Здравствуй, Рудольфус. О, Белла, привет, дорогая! Как дела? Слышала, у Руквуда бал в воскресенье, ты, конечно же, придёшь? — впорхнувшая в гостиную Нарцисса тут же защебетала, обнимая сестру и почти забыв о Лестрейнджах и муже. Мужчины обменялись кивками — ситуация уже привычная для всех, сейчас приведут четырёхлетнюю Адалин, и после ужина женщины займутся ей, а в мужском кругу Люциус постарается найти безопасную тему для разговора.

***

За ужином тем для разговора было предостаточно, неспокойные времена в Министерстве — Рабастан, ещё только начинающий карьеру как адвокат, уже крутился с одного дела на другое, угрозы, нападения, разжигательство кровной вражды — чего только ни придумывал Визенгамот в попытках сделать вид, что ситуация под контролем.  — Неприятно то, что они не рассуждают о целесообразности своих обвинений. Нотта взяли ни на чём, доказать явно нельзя, зачем устраивать переполох раньше времени? Мотать человеку нервы.  — Это они от страха, не понимают, что происходит, вот и мечутся туда сюда, пытаются найти себе объяснение, — насмешливо обсуждал Рабастан, подражая в манере и отношении старшему брату. — В конвульсиях бьются. Это ненадолго, — заметил Рудольфус. Люциуса едва заметно передёрнуло. После ужина семья расположилась у высокого камина: Рудольфус уткнулся в какую-то старинную книгу, Рабастан и Люциус уже увлечённо (спасибо качеству винного погреба) обсуждали текущие процессы в Визенгамоте и особо одарённых коллег. Сестры Блэк были заняты ребёнком. Беллатрикс, в целом, не любила тратить слишком много времени на дочь — она постоянно чувствовала себя виноватой, что не занята чем-то более важным — но во время визитов сестры она могла позволить себе расслабиться и понянчиться с дочерью без вечного давления других обязанностей. Нарцисса посадила девочку к себе на колени и, вооружившись небольшим гребешком, пыталась заплести меняющие цвет с отцовского рыжего на тётушкин блонд волосы. Беллатрикс примостилась на ковре рядом с сестрой, разглядывая ребенка с непривычной меланхоличностью.  — А помнишь, как в детстве? — Нарцисса чуть вздрогнула. Конечно она помнила: и бои на подушках в общей спальне, и споры, кто какое платье наденет, и Анди, заплетавшуб ей косы перед праздниками. Трудно забыть то, из чего ещё несколько лет назад состояла вся жизнь.  — Помню, — грустная улыбка, неуверенное движение плечом. И сейчас не хуже, теперь у них семьи. Только чего-то всё равно будет не хватать. Адалин с интересом рассматривала левую руку отвлекшейся от своего занятия тётушки, детское личико выглядело серьезно озадаченным. — Тётя Цисси, а почему у вас её нет? — большие зелёные глаза недоуменно смотрят снизу вверх. — Чего нет, милая? — Змейки! У мамы есть. И у папы. И у дяди Басти. А у вас нет… она красивая, шевелится иногда, — девочка перевела взгляд на мать, ожидая поддержания разговора. — Ну… — Нарцисса замялась, ища причину.  — А тётя Цисси у нас считает, что такие рисунки ей не пойдут, — вступилась Беллатрикс, Рабастан хихикнул. Нарцисса осуждающе покачала головой. Адалин, по-видимому, хотела продолжить интересовавшую её тему, но Рудольфус не дал дочери заговорить: — Так, время уже не детское, ночь на дворе, а ребёнок всё ещё здесь. А ну марш в постель! Адалин лишь расссмеялась на притворно-суровый тон отца, а Беллатрикс подхватила дочь на руки, унося её в детскую. Нарцисса проследовала за сестрой, не говоря ни слова, лишь одарив деверя недоверчивым взглядом. Не такими вопросами должна интересоваться четырёхлетняя леди.