Her home

— Простите его, великая Императрица, я прошу вас… — заливается слезами женщина у подножия трона. Она всхлипывает и стонет так, словно ей размозжило голову, хотя на самом деле пострадало только ее сердце. Всего лишь сердце, какая мелочь. — Нет, — отрезает Эмили. — Ваш сын был приговорен к смерти за измену, и ваши слезы и мольбы ничего не изменят. Вы не можете искупить его вину. Никто не сможет, кроме него самого. Она постукивает пальцами по подлокотнику ее трона, глядя, как сверкает темный квадрат кольца, даровавший ей возможность поступать так, как она хочет. Нет, глупости. Кольцо тут ни при чем. Ее кровь, вот что важно. Кровь — это лучший из знаков, и его нельзя отобрать. Хотя все дело в том, что именно это кольцо, его слепящий след, искрящийся в воздухе, помогают ей отрешиться. Исчезнуть, оставаясь тут же. Но ничто, ничьи слезы не изменят ее решения. Кровь смоется кровью. — Я не изменю приговора. Он будет повешен, как и остальные бунтовщики. Вы можете идти, леди Кора. Его деяния не коснутся вас или остальных членов вашей семьи. Она же Милостивая. Хотя первые дни после подавления бунта Далилы Эмили хотела бы утопить весь город в крови. За все, что сделала ее тетка. За все, что они, все эти лживые крысы, допустили. Леди Кора вскидывает на нее свои глаза, красные и блестящие от слез, и на мгновение Эмили видит там ненависть. Море ненависти. Темной, как воды Ренхевена. Женщина моргает, отшатываясь. Она открывает рот и закрывает его, словно рыба, выброшенная на берег, которую вот-вот выпотрошат. Она больше не хочет мстить. Она просто плачет. — Уведите ее. Просто уведите, — требует Эмили. Она хмурится, обводя взглядом толпу подданных. Они больше не восстанут против нее, скольких бы она ни отправила на виселицу. Просто смотрят и тихо шепчутся. За ее спиной. Поэтому она выпрямляется на троне и сидит так, словно проглотила свой меч. Они могут называть ее как хотят. Эмили Милостивая. Великая Императрица… Какая разница теперь, когда на ее руках снова чужая кровь. Жаль, что прием испорчен. — Ваш отец дожидается вас, Императрица, — склоняется над ее плечом человек в черном и тихо шепчет. — Хорошо, — Эмили отпускает его и наконец потягивается на троне. Это кресло несет на себе отпечаток стольких царственных тел, а кое-каких и умерших на нем же, но оно совершенно неудобно. Как и ее корона. Как и ее власть. — Все свободны, — она повышает голос, совсем чуть-чуть, ведь так им всем, пришедшим сюда ради императорской милости, придется заткнуться и прислушиваться.  — Прием окончен, — Эмили мотает головой, показывая этим жестом, что больше ни одной просьбы она сегодня выслушать не в состоянии. Ее императорское величество устала и хочет отдохнуть. А посему все свободны. — Спасибо вам, великая… Спасибо… — несется изо всех уголков приемного зала, и на мгновение Эмили кажется, что среди сонма голосов она различает один ей больше всего знакомый. Это голос ее тетки, Далилы. Той самой, что села на свой трон, дарованный ей Чужим и Эмили, только в другом мире. Где-то по-за толщиной деревянной доски и сквозь слой масляной краски это спасибо шепчут призрачные подданные своей призрачной императрице. Они наверняка довольны, а если и нет, то все равно. Они это заслужили. Она встает и уходит, не дожидаясь, пока крысы сбегут с корабля, пусть он уже не тонет. Может, она просто устала от всего. — Отец, — сейчас она ничем не напоминает великую Императрицу Эмили Колдуин, чей портрет горделиво взирает на своих подданных с высоты в три человеческих роста. Та Эмили настоящая правительница, с короной, надежно оплетенной темными волосами. С мечом, которым она защищает Дануолл ото всех захватчиков. Эта же совершенно другая. Эта принадлежит только ему. Эмили опускается на пол рядом с креслом, в котором сидит Корво, и опускает голову ему на колени. Они слишком близко от камина, и жар опаляет одну щеку, словно по ней бегут мурашки. Хотя, может, это вовсе не огонь, а его легкие прикосновения. Корво гладит ее по щеке, по виску. Его пальцы чертят ровные тонкие линии, заново вырисовывая ее лицо. Лицо его дочери. Лицо его уставшей императрицы. Его ладони забираются в волосы, распуская тугой узел на затылке, и массируют кожу скальпа, заставляя Эмили тихо стонать. Он единственный, кому она позволяет это. Дотрагиваться до нее. — Как прошел твой день? — спрашивает он ее негромко, но ее потряхивает от шероховатости нот. Его голос для нее как наждак, обернутый в бархат. — Они хотели, чтобы я снизила налоги, — хмыкает Эмили. Если бы могла, то рассмеялась, но, наверное, даже на это сил не хватит. — Глупые идиоты, полагающие, что я не знаю о том, сколько моего золота покоится на дне их сокровищниц после бунта. — Простые люди не должны пострадать. — Они и не пострадают, — она закрывает глаза и утыкается носом ему в колени. Как в детстве. Она в темноте, а значит, в домике. Надежно укрытая его присутствием, словно невидимой вуалью. — Это хорошо, — соглашается Корво. — Пойдем. Тебе нужно отдохнуть. Он поднимает ее на ноги, несет в кровать и укладывает там, среди подушек и одеял, разомлевшую от тепла. До безумия уставшую. Не способную сопротивляться, пока он раздевает ее, снимая слой одежды за слоем, обнажая тонкое и острое тело, не уступающее клинку в ослепительной белизне. Раздевается сам и ложится рядом, укутывая ее с ног до головы алым покрывалом, на котором расшиты знаки Чужого. — Ты же не расскажешь мне сказку, нет? — пробует пошутить Эмили, а глаза сами собой закрываются и во рту словно песка насыпали. Ни проглотить, ни выплюнуть. Ей давно не пять лет, а он не самый лучший на свете рассказчик. — Конечно, нет. Я все забыл, — Корво гладит ее по лбу, будто разглаживая упертую горизонтальную морщинку. Он наклоняется, чтобы поцеловать ее в щеку, но Эмили ворочается вместе с ним, чувствуя себя дануольской водой, тихой и темной, сонной, подставляет рот. Он целует ее мягко, даже не размыкая губ. Просто оставляя свой отпечаток. — Спи, Эмили, — шепчет Корво, и все темнеет. Тускнеет. Гаснет, становясь зыбким и ненужным. Все, кроме следа его поцелуя. Она просыпается ночью. В кромешной темноте. Потягивается в постели, размыкая объятия. Тянет руки к Корво, спящему рядом. Подползает ближе, дотрагивается до жестких волос. Наощупь находит его щеки, колючие от щетины, и гладит их. Процарапывает кончиками ногтей, оставляя свои отпечатки на плечах и обнаженной груди. Накрывает его губы своими, удерживая так, пока он не отвечает на ее поцелуи. Это замечательный способ разбудить его. Корво усаживает ее на себя, разрешая скользить по его телу, и Эмили кажется, что она словно загорается от соприкосновения. Это волшебное ощущение, и оно сравнимо разве что с меткой Чужого. Разница в том, что это не ведет к смерти. Наоборот, оно взывает к жизни. Она гладит и целует его, шепчет, задыхаясь: — Еще! Еще… Отец, пожалуйста, — и мир замыкается на них обоих. На их телах, на их сплетенных пальцах, внутри которых бьются одинаковые метки. На ее губах, и на кончиках сосков, где остается след от его поцелуев. — Пожалуйста, — молит Эмили, — отец, пожалуйста… Она стонет и задыхается с каждым толчком, насаживающим ее на его член. Глубже. Сильнее. Чувственнее. Задыхается, чувствуя подступающий оргазм, неотвратимый словно волна при шторме. Неумолимая жажда растет, заставляя расцарапывать спину Корво до крови, прикусывать губу, чувствуя соленоватый привкус, откидываться назад, объезжая его сверху. Это словно священнодействие. Их тела, разум слиты вместе. Их кровь, родная кровь отца и дочери, кипит, разливаясь по венам. Их сила, бесконечная, безумная, как и все подарки Чужого, становится только больше. Она растет, а затем опрокидывает Эмили назад. Обессиленную, содрогающуюся от оргазма, чувствующую теплые капли спермы, стекающие по ее бедрам. — Спасибо, — шепчет она. Тянется, чтобы поцеловать Корво в висок, мокрый от пота. Они оба еле живы, напоминая выброшенных на песок китов. Задохнувшихся не от нехватки кислорода. А друг другом. — Все хорошо, детка, — притягивает ее к себе отец. — Теперь все будет хорошо. И Эмили улыбается в темноте. Он этого не увидит. Но она все равно будет улыбаться. Все ее враги падут, рано или поздно. Она сотрет их тела и души в порошок, развеет по ветру Дануолла. Эмили Суровая. Эмили Справедливая. Неприкосновенная императрица с ледяным взглядом и разящим клинком в руке. Но здесь и сейчас она прижимается к Корво, позволяя ему ерошить волосы на голове, гладить и целовать ее плечи. Он единственный, кому она позволит это. Он все, что у нее есть. И так будет всегда.