Her home

Когда Корво спасает ее, сперва она ничего не может понять. Ее империя лежит в руинах, и кровь мажет ступени подножия трона красным цветом, ярким и блестящим потоком, словно они не в тронном зале, а на бойне. Только вместо выпотрошенных китов кругом разломанные куски того, что когда-то было людьми. Запрокинутые вверх головы, пустые взгляды и много крови. Вот оно, ее королевство. — Отец, — ошеломленно говорит Эмили, и ее тело оживает, избавляясь от каменной хватки времени. Ноги слабые и совсем не держат, поэтому она оступается, чувствуя, что вот-вот упадет. Она, кажется, проспала целую вечность, и ее тело истлело в прах, держится на одном только чистом фамильном упорстве всех императриц Колдуин. Корво отнимает руку от ее лица, лишая теплого и такого непривычного, живого, прикосновения, подхватывает под колени и поднимает на руки. Он такой сильный, что ему это ничего не стоит. Корво несет ее на руках, переступая через тела, раскрасившие мраморный пол своим алым цветом, он идет спокойно и мерно, словно это все не важно, поднимается по окровавленным ступеням и опускает ее обмякшее тело на сиденье трона. — Что… что случилось… — теперь она замечает царапины, украсившие его лицо, порванную одежду, которая выглядит так, будто он в ней спал лет десять, наверное. И свежие шрамы, затянувшие предплечья. Хотя зачем спрашивать. Тела на полу взялись не сами по себе. — Все хорошо, Эмили, — Корво опускается на одно колено, и это дается ему с трудом. У него здоровенная дыра в боку, и она заставляет Корво шипеть и кривиться от боли. И все же он улыбается. Улыбается сквозь боль, опуская свою руку ей на голову, как раньше, когда она была маленькой испуганной девочкой. Может, ей больше и не десять, но она тоже испугана. Свое отражение, бледное, ошеломленное, она видит в его зрачках. — Ничего не хорошо, ты ранен, — дрожит Эмили. Она привыкла видеть его неуязвимым, громадным и беспощадным божеством, до которого невозможно дотронуться без его дозволения, не то что ранить, но теперь он всего лишь человек. Такой же, как и она. Смертный. — Нет, со мной все будет в порядке. Корво отмахивается от нее с легкостью. Не дает даже проверить рану на боку, убирает ее руки, пользуясь тем, что она еще слаба как новорожденный детеныш кита. Так их и находит стража. Она полусидит, полулежит на своем троне, омытом кровью, практически в полуобмороке, а он сидит у ее ног, привалившись, напоминая сурового цербера. Без сознания, но все еще держась за меч, чтобы защитить ее, спасти любой ценой. Даже своей жизни. Через месяц его почти не узнать. Никаких ран, грязной и рваной одежды, заляпанной кровавыми следами. Теперь это настоящий Лорд-протектор, величественный и подтянутый, он вышагивает по тронному залу, останавливаясь возле портрета Джессамины. Он всегда подолгу стоит там, разглядывая императрицу, запечатленную на нем. Джессамина там совсем не такая, как в жизни, строгая и решительная, готовая ко всему, и даже корона на ее голове поблескивает острыми зубцами, напоминая об оскаленных пастях китов Чужого. — О чем задумался? — спрашивает его Эмили, подходя и становясь рядом. Ей почему-то неуютно от того, как он разглядывает ее, переводя глаза с портрета Джессамины на нее, и обратно. Как будто сравнивая. И скорее всего не в ее, Эмили, пользу. Она невольно вытягивается, принимая правильную позу, королевскую, по мнению ее матери, осанивается и отводит плечи назад. — Ты так похожа на нее, — наконец говорит Корво. Где-то в уголках его рта прячется легкая, неуловимая усмешка. Такая слабая, что Эмили кажется, будто это все чудится. Она и похожа? О нет, Джессамина, ее мать, была куда красивее ее. А Эмили досталась челюсть отца, тяжелая, и взгляд, которым можно разбивать камни. — Ничего подобного, — отрицание всегда было ее любимым выходом. Нет, она ни капли не похожа на нее. Ни капельки. — Конечно, похожа, — но Корво не провести этими жалкими попытками. — В последнее время, когда я смотрю на тебя, я все чаще вижу ее. Это куда больнее, чем все его тренировки. Чем нечаянные синяки и царапины, и чем сотни часов, проведенных в окаменевшем теле. Эмили вздрагивает и отступает назад. Теряется и отворачивает лицо, чтобы он не мог увидеть ее расстроенной. — Ясно, — кивает она, все еще не поднимая глаз. — Я, пожалуй, пойду. Извини, отец. У нее есть лишь одно место, где можно побыть наедине с собой. Крыши Дануолла стали ее прибежищем давным-давно, когда она прибегала сюда, чтобы зализать раны от тренировок Корво. И теперь она переступает по черепицам, даже не думая о том, что под подошвами ее сапог бездна, в которую можно упасть. Наверное, потому что она уже там. Эмили кривится и трет заживший след от метки Чужого. Расцарапывает старую корочку, чешет, пока под ногтями не проступает кровь. Она разодрала бы себе все руки и даже не заметила, но это замечает кое-кто другой. Чужой является без стука и приглашений. Возникает рядом черной тенью, размытой и при этом наполненной тысячами ощетинившихся игл, и даже воздух при его появлении становится другим. Вязким, напоенным кисловатым железом, густым как туман. — Ты напрасно страдаешь, — качает он головой, и в его глазах, черных как сама тьма, отражаются искры звезд. — Глупая девочка. — Почему это еще? — нахмуривается она. Он знает куда больше ее, потому что Чужой вечен, и это безумно раздражает. Для него она и в самом деле не больше обиженного ребенка. — Потому что ты не понимаешь главного. Кровь всегда зовет кровь. — Я не собираюсь никого убивать, — она и в самом деле не понимает его загадок. — С меня хватит. С империи хватит. — Как я и говорил, глупая девочка, — Чужой улыбается, и улыбка его напоминает зубастых китов, тех самых, что населяли воды давным-давно. Треугольные, острые зубы, способные разорвать плоть и измельчить ее в ничто. Рот хищника, который улыбается издевательской улыбкой. — Оставь меня в покое! — она смотрит, как он исчезает в дымном облаке тьмы, но ей не становится легче. Ни капли. И разодранная метка кровоточит, а тыльную сторону ладони обжигает болью. Корво перевязывает ей многострадальную руку. Он словно хищник, который чует чужую кровь, и он просто качает головой, а затем принимается промывать ранку чем-то обжигающим, наверное, спиртным. Он не говорит ни слова, просто хмурится, и от этого еще больнее. Словно он собрался ее наказать своим молчанием. — Отец… — не выдерживает Эмили. Она ненавидит себя за этот срывающийся голос, за жалобные нотки, за всю ту слабость, которую он так старательно из нее удалял, а она не смогла. — Я… Он ждет, уставившись на нее неодобрительно, и все еще молчит. — Ты спас все ради нее, да? Ради моей матери? Мою империю, мою корону, мен… — она даже до конца договорить не может, просто задыхается, открывая и закрывая рот, напоминая себе идиотскую рыбину, которую пора выпотрошить. Корво хмурится еще больше. Качает головой, а затем говорит: — Я сделал все ради тебя, Эмили. Все ради тебя, — он отнимает свою руку от ее израненной ладони. Проводит пальцами по скуле и щеке, спускаясь к подбородку. Очерчивая тонкие и легкие линии на ее лице. Даруя еще одно нежное прикосновение, как тогда, когда он спас ее от каменной клетки, в которую превратилось ее тело. — Спасибо, — Эмили кривится, потому что императрицам не пристало плакать, пусть и хочется. Смаргивает слезы, а затем тянется к нему, накрывая его рот своим. Прижимает губы к теплым шершавым губам своего отца, соленые от слез. Он не ответит на ее поцелуй. Но ей и не надо.