Tutto e lecito.

Коридоры сменялись один за другим. Редкие факелы освещали путь, создавая иллюзию света. Постепенно земляной пол заменили каменные плиты. Поворот налево, потом направо, снова направо… или это все же было лево? Эцио мотнул головой, стараясь хоть так прогнать головокружение – из-за весьма «нежного» волочения его тушки оно пришло вновь. Раз за руку довольно резко дернули, сжав плечо, и Аудиторе вскрикнул и зашипел от резкой боли, чувствуя, как пальцы касаются новооткрывшейся раны. Как он еще за это время не помер от потери крови даже для него оставалось загадкой. Понятное дело, что солдатам было плевать на причиненные «неудобства»: между собой они что-то обсудили, дружно посмеялись, и один даже почти ласково погладил ассасина по волосам – снова-таки под всеобщий смех. Но Эцио их не слышал. Он весь горел и чувствовал, как на лбу и висках, на шее выступили капельки пота. Явно поднялся жар. Его тащили все выше и выше, иногда дорога шла спиралью, и, раскинув мозгами, Эцио предположил, что находится в Сант-Анджело. Действительно, где ему еще быть? Губы растянулись в слабой иронической усмешке. Флорентиец устало прикрыл глаза, свесив голову и полностью вверяясь в цепкие клешни верзил. Запоминать дорогу сейчас не было сил. Те о чем-то переговаривались, но как Эцио не старался их слушать, сил переваривать информацию не было – напротив, силы все уходили и уходили. Разве что пару раз он услышал обрывки фраз, в которых выловил слова «трактир», «деньги», «Ибрагим» и «мессере Чезаре», но что-то более конкретное в памяти никак не хотело оставаться. «Ну и к черту». Он тяжело вздохнул, моля всех богов хотя бы уменьшить головокружение. Видимо, все боги сейчас его отвергали или же были бессильны. Вскоре тряска прекратилась и стражники остановились. Кто-то трижды постучал. Они уже на месте? Эцио кое-как открыл глаза, заметил перед собой массивную дверь из красного дерева с деревянными вставками и инкрустированную резьбой; по обе ее стороны несли службу часовые – папские гвардейцы. Он окончательно убедился в догадке касательно Сант-Анджел и не знал, радоваться ему или бояться. Дверь отворилась, и пленника вволокли внутрь. Дверь закрылась. Мутным взглядом ассасин обвел комнату, нет, скорее, зал. Пустой, но богато обставленный – кто бы сомневался? – зал. На одной из стен был изображен святой, он молитвенно соединил ладони и подавал пример пастве, изображенной внизу. На стене рядом другой святой с крыльями, в доспехах и с грозно поднятым мечом в руке не менее грозно глядел вглубь помещения. Кто был изображен здесь – догадаться особого труда не предоставляло. - Архангел Михаил, - знакомый женский голос. – Правда, прекрасно выходит? Несмотря на то, что фреска еще не закончена, - взгляд Эцио снова невольно обратился к стене – художнику оставалось дорисовать ноги и лучше разобраться с задним планом. - Я думаю, ты и сам знаешь почему Сант-Анджело так назвали? – Лукреция остановилась около незавершенной фрески. – Раньше он назывался Мавзолеем Адриана. Конец VI века, как говорят свитки, - правда, так давно! – она махнула рукой, мило улыбнувшись, - был для Рима очень тяжелым. В те времена велись не менее кровопролитные войны, франки особо яро опустошали земли лангобардов и то и дело доходили до Рима. Но если б все было так легко, да? – девушка вздохнула, поправив светлую прядь. - Помимо войн были и иные бедствия. В 589 году в Риме произошло ужасное наводнение, и едва-едва город смог от него оправиться, как тут же, в следующем году, случилась напасть чумы. Ее жертвой пал тогдашний папа Пилагий ІІ. Готовился конклав. А люди искали помощи везде, в том числе и в ереси. Тогда в Риме было полно готов, исповедовавших арианство. Если ты помнишь, это учения Ария, которое говорит, что Бог Отец и Бог Сын – это разные вещи. - О, ну конечно. Кому как не тебе, дочери Папы и сестры его далеко не святого сына, рассказывать мне о Боге? Вот так ирония. – Эцио ядовито ухмыльнулся. Лукреция сощурила глаза. И холодно продолжила: - И, тем не менее, я смотрю, что твой скудный ум следует подпитать познаниями. Так вот, он, а затем его последователи, утверждали, что Иисус не равен Творцу, он – существо нижестоящее, он не вечен, создан по воле Отца и является всего лишь посредником между самым Богом и людьми. Арий называл Иисуса подобосущим Богу Отцу, то есть, созданным лишь по подобию Бога, что особо не отличает Его от прочих людей, которые так же имеют образ и подобие Божие. На этом наша маленькая теологическая ремарка окончена. Лукреция бесстрастно пожала плечами, а флорентиец на миг поймал себя на мысли, что слушать ее было, в общем-то, довольно-таки интересно. - Я думаю, моих скудных теологических познаний все же хватит, и я не окажусь далеко от истины, предположив, что церковь признала это ересью. – Скорее утверждение, нежели вопрос. - О, ты делаешь успехи, Эцио, - ее голос продолжал оставаться жестким, хотя взгляд немного смягчился. – Понятное дело. И как любая ересь, эта оказалась довольно живучей. На минутку, Арий сформулировал свое учение еще в 318 году, - ее изящная бровка насмешливо вскинулась вверх. - Но возвращаемся к Сант-Анджело. Итак, в том же 590 году после смерти Пелагия ІІ на конклаве выбрали нового Папу – Григория І. Желая быстрее взять бразды правления, он понимал, что в первую очередь надо бы заработать «любовь ближних». Он не терял времени, и вскоре прошла молва, что якобы он посетил арианскую церковь Святой Агаты. И тогда внезапно ударившая молния сразила арианских идолов, а когда Папа дошел до Мавзолея Адриана, – о чудо! – Папе пришло видение! На крыше Мавзолея вдруг появился архангел Михаил с мечом, который он затем вложил в ножны. Так архангел сообщил Папе (а тот, разумеется, всему Риму), что ересь свергнута, гнев господень удовлетворен и плохие времена прошли. После этого Мавзолей Адриана получил свое нынешнее название Святого Ангела. - Какая прекрасная сказка, прям на слезу пробивает. – Эцио даже шмыгнул носом, хотя, по правде, ему казалось, что от головокружения у него носом скорее пойдет кровь. И отчетливо чувствовал неприятное липкое тепло, пропитывавшее одежду на плече и боку. Но все же не смог удержаться от любопытства: – Но чума хоть закончилась? А то если нет, то я здорово посмеюсь. Не то что смеяться – стоять уже почти не было сил (даже если ты в цепкой хватке стражи). Скорее хотелось сесть. Или лечь. Или что угодно, лишь бы все не так пульсировало внутри. Лукреция же с интересом оглядывала ассасина, явно гадая сколько еще он продержится так без медицинской помощи. - На удивление, - она медленно начала, растягивая слова и не сводя с Эцио глаз, - чума закончилась в том же году. Дальше замок украшают статуей архангела Михаила с крыльями и разящим мечом и переделывают в папскую резиденцию, - девушка медленно перевела взгляд с пленника на незаконченную роспись. Коснувшись руки архангела, она почти нежно провела по ней кончиками пальцев от плеча до торса. Но резко убрала руку и развернулась. Солнечный луч попал на рубин на ее шее – тот выгодно подчеркивал красоту светлых волос, светлой кожи и алого, богато украшенного кружевами и вышивкой платья. - Все до ужаса просто и ожидаемо. Как и то, что ты оказался здесь, - добавила она. И чуть погодя, резко обратилась к стражникам: - Отпустите его. И приведите мессера Стефано. - Да, госпожа, - все трое, откланявшись, поспешили покинуть зал. Когда дверь за ними закрылась, Эцио наконец смог вздохнуть с облегчением, ощутив как хватка этих сторожевых псов разжалась. Но радовался недолго – стоял он сам, без чьей-либо помощи, неважно. Очень неважно. Он напоминал себе безвольный и жалкий мешок с картошкой. Лукреция это заметила и теперь подходила к нему. - Мой братец тебя сильно потрепал, надо отдать ему должное, - промурлыкала она, подойдя ближе, и Эцио уловил исходящий от нее тонкий и освежающий аромат. Цитрус и... нотки кедра? Он фыркнул. К черту запахи! Воспоминания той ночи у Пантеона снова всплыли, и Аудиторе злостно глянул, процедив: - Твой братец трус и бесчестная собака. И ты об этом знаешь. – От эмоций голова разболелась сильнее, и он пошатнулся, машинально вытягивая руку и ища опору. Еле успел схватиться за резную деревянную панель на стене. Лукреция наблюдала за ним с неподдельным интересом, даже не скрывая насмешливой легкой ухмылки. - Да, временами мой брат может быть бесчестным, но трусом – никогда. По крайней мере, это сейчас ты еле стоишь на ногах и всем своим грязным видом напоминаешь ничтожную кучу навоза, от которой несет за километр, в то время, как мой брат вполне успешно ведет свои дела. - Поблагодари своего братца, когда в очередной раз перед ним будешь ноги раздвигать, - слова Лукреции его не тронули, но захотелось что-то бросить в отместку. Эцио заметил, как дернулась ее прекрасная бровка. Девушка явно пока себя держала в руках и проглотила колкость, глянув свысока и натянув свою извечную ухмылку. «Стерва». - Будь вежлив, Эцио Аудиторе. Ты ведь в гостях. - А мне кажется, я здесь пленник. - Когда кажется, креститься надо. Но ты ведь не особо религиозен. - Как и ты. Говорят, в твоих покоях есть роспись на стене, где тебя изобразили святой и непорочной. Но все мы знаем, сколько на тебе грехов. - Никто не безгрешен, Эцио. В частности и ты. Если хорошенько покопаться, интересно как много порока в тебе найдется. Ассасин прищурился и, встретившись с Борджиа взглядами, пытался разглядеть в ее глазах хоть что-то еще, но все натыкался на злобу и настороженность – чего еще ожидать? Их маленькая словесная баталия слегка затянулась и так-то мало чего стоила. Выдержав уже битву взглядов, Лукреция горделиво вскинула голову. Уголок губ вновь приподнялся в спокойной усмешке превосходства – словно ничего и не было, но она-то знает... Ее руки подхватили его под руку, поддерживая, но Эцио машинально напрягся: зная эту семейку ожидать ножа в спину можно в любой момент. - Так боишься прикосновений? Ну уж чего не ожидала, - голос с явной долей ликования и тихой насмешки. - Не люблю, когда касаются змеи. – Он постарался вырвать свою руку, но поняв, что так точно позорно упадет на пол, сдался. - О да, так и вижу тебя на светских беседах. Девушка подвела его к глубокому креслу, усаживая, и затем подошла к небольшому круглому столу – без сомнения из ценного дерева. Наполнила два бокала вином и вернулась, протягивая один бокал Эцио. Тот недоверчиво покосился сперва на бокал, затем на девушку, и даже не шевельнулся. Она вздохнула. - Захотела бы я тебя убить, сделала бы это еще пока ты валялся без сознания, - это недоверие можно было понять, но оно уже начинало раздражать. Аудиторе полностью проигнорировал ее слова и принял бокал только после того, как Лукреция сделала глоток, на своем примере доказывая, что вино не отравлено. Стараясь держать вид и не выдать свою жажду, флорентиец пил маленькими глотками. Вино приятно согревало нутро, немного заглушало боль, но недостаточно для того, чтобы прогнать ее насовсем. А потом что-то пошло не так, и он не заметил, как маленькие глотки переросли в большие, и вскоре с немым удивлением уставился на пустой бокал. Но тут же сделав вид, что все так и надо, с непринужденным видом Эцио забрал бокал Лукреции себе, все же опасаясь, чтобы ему наливали повторно – кто знает, может в этот раз она ему что-то подсыпет. Лукреция же наблюдала за всем этим сначала с легким интересом, а затем с легким замешательством и негодованием. Фыркнув, теперь она взяла себе бокал, недавно принадлежащий Аудиторе, и налила себе вина. Уселась в кресло напротив и спокойно пригубила напиток, не сводя с Эцио взора. Тот теперь явно был не так жаден к питью. В тот же момент дверь снова открылась, и в зал вошел преклонных лет мужчина. - О, мессере Стефано, вы очень вовремя, – Борджиа улыбнулась и кивком головы указала на ассасина. - Я так понимаю, это больной. Итак, посмотрим…, - доктор поставил на деревянный стол свой чемодан, достал нужные инструменты, и после вернулся к Эцио. Последний воззрился на Лукрецию, а после на лекаря с нескрываемым удивлением. - Подлатайте его, пока в нем еще осталась хоть капля крови, - сама она пригубила вина и села в кресло, явно довольная своим замечанием и внимательно наблюдая за процессом. Мессер Стефано разрезал ткань вокруг мест ранений – кое-где ткань так хорошо прилипла и присохла к ране, что приходилось ее отдирать. Зато, если ткань исчезала, то дурной запах, исходящий от ран, появлялся. Эцио шипел, стиснув зубы. Лекарь неодобрительно мотнул головой: - Пока не поздно, надо немедленно обеззаразить раны, - скорее разговор с самим собой, но от Лукреции слова не скрылись. - Ну так делайте, - сухо бросила та, со спокойным видом отпивая вина. - Конечно, госпожа. – А она и правда чувствовала себя госпожой. Доктор кивнул, снова стал рыться в своем чемодане, перебирая разные бутылочки и склянки, пока не нашел нужную – он взболтнул ее и мутноватый осадок поднялся со дна и затанцевал в прозрачной жидкости. Стефано делал все точно, но аккуратно – как и полагается хорошему лекарю, а после, все так же негодующе сведя седые кустистые брови, наконец принялся зашивать рану на боку. - Зачем я здесь? – наконец Эцио прервал затянувшееся молчание, чуть морщась от болезненного прикосновения иглы. Недавнее обеззараживание он стойко стерпел, стиснув зубы. – Почему меня сразу не убили? - Это было бы очень глупо, согласись. Думаешь, нам известно расположение всех ваших шаек? - Разве Кьяра вам об этом не донесла? – Эти слова сами соскочили с языка. При воспоминании о ней уже другая, более сильная игла болезненно кольнула внутри. Как она могла? Тем не менее от вина становилось все теплее и теплее. Приходило ощущение, словно его разморило. Лукреция заметила, как выражение его лица изменилось – на миг оно стало злым, но в то же время отрешенным и глубоко печальным. - О, тут явно не все так просто… - она промурлыкала, уже с большим интересом рассматривая пленника. И кивнула. С тем же неподдельным удовольствием, подозревая, что прямо сейчас бьет флорентийца по живому похлеще всех солдат. – Донесла. Та рыжая говорила по большей части с Чезаре, но кое-что она нам все же выдала. Исходя из последних событий Эцио был готов ко всему, но чтоб к доносу со стороны Кьяры… Хотя, может себя сам обманывал, уверяя, что готов, а на деле вышло совсем другое. - Что она выдала? – Ассасин отчеканивал каждое слово. - Например, где расположено ваше убежище. В одном из довольно богатых кварталов через Тибр. Я права? – бровь ее снова вопросительно изогнулась, и Лукреция, продолжая ухмыляться, казалось, не замечала напряженного взгляда, просверливающего ее. Пусть знает – теперь у нее преимущество. – Но да ладно. Еще одна причина почему ты здесь: ты нужен Чезаре. Для чего – думаю, он сам тебе после об этом скажет. И это главное. Все просто, - Лукреция усмехнулась, а лекарь, меж тем, закончив зашивать бок, уже наложил повязку. Хоть он и старался следовать врачебной клятве и все делать на совесть, было заметно, что ему явно неловко находиться здесь. - Нет, Лукреция. Я думаю, ты знаешь достаточно, чтобы рассказать мне все о Кьяре и о делах своего брата. – Заметив, что она лишь хмыкнула, усмехнувшись, он ударил кулаком по креслу. - Я требую! «Черт! Нет! Спокойно, не смей! Твою мать, держи себя в руках», - тем временем, как мантра, звучал в голове собственный голос. - Ты? И требуешь? – Теперь Лукреция нахмурилась. – Ты не в том сейчас положении, чтобы что-то от меня требовать, ассасин. Аудиторе на миг вновь стиснул зубы – игла проходилась по живой плоти плеча. Он повернул голову, наблюдая за руками седовласого лекаря, но решил, что смотреть тут не на что, и вновь глянул на Лукрецию. И тут же зашипел, когда врач начал перевязывать зашитое плечо. - Тогда к чему это все? Весь этот пафос, гостеприимство в зале и профессиональный лекарь, а не коновал с захолустья? – Эцио кивнул в сторону лекаря. – Неужто меня так ценят? Немного замутило. Эцио зажмурился. Головокружение стало сильнее – от вина ли или общего состояния. Внутри все жгло и горело – он отчетливо ощутил, как на лбу выступает испарина. - Твою шкуру-то? – Борджиа тоже перевела взгляд на лекаря. – Нет. Тебя больше ценили бы с телом, насаженным на кол, и головой, вздетую на пике на Пьяцца Навона. - Я прошу прощения, госпожа, но у него жар, - осторожно вклинился врач. Лукреция пожала плечами: - Мне нет до этого дела. Только раны. Мне кажется, вам все четко было сказано. - Да, прошу простить меня, госпожа, - лекарь учтиво поклонился. - Идите. Скажите Томазо, и вам заплатят. Врач еще раз поклонился и покинул зал. - Что? – девушка вскинула бровь на немое удивление ассасина. - Как я и сказала, пока ты нужен Чезаре, он не даст тебе умереть. - Какая доброта, я польщен. – Эцио прищурился, иронично ухмыльнувшись. - При встрече его и поблагодаришь. Эцио, - добавила она, даже смягчившись, и вдруг поднялась, отставила бокал и зашла за кресло, в котором сидел ассасин. Положила руки ему на плечи, осторожно поглаживая – особенно то, раненое. Необычная забота. - Эцио, - ее теплое дыхание коснулось его уха, - теперь, когда мы наконец остались одни, без посторонних ушей, я хочу предложить тебе сделку, которую вряд ли тебе еще кто предложит. И которая вряд ли еще когда-либо сможет тебя оправдать и, возможно, возвысить как материально, так и духовно. Мой брат…, - она вздохнула, а после голос ее сделался вдруг более резким, более грустным, более… естественным? - Мой брат – настоящее чудовище. Монстр, не заслуживающий права дышать. Он сжигает дома, сжигает людей забавы ради. Он сеет страх и разрушения. Он несет за собой смерть. Он сам – смерть, тебе ли не знать? Вспомни своего дядю, вспомни всех твоих близких и друзей, которых он убил, и задумайся о тех, кого он убьет потом. Ради своей цели он пойдет на все, он ни перед чем не остановится и готов пожертвовать всем, чтобы достичь своего. Даже своей сестрой. – Ее голос дрогнул. Она внезапно замолчала, но Эцио чувствовал ее прерывистое дыхание и аромат цитрусов. Он внимательно слушал, но общее состояние явно ополчилось против него – от выпитого вина и жара он уже мыслями понемногу плавал в неге, желая поскорее закрыть глаза и забыться. И меж тем пытался понять, что происходит. Она продолжила. - Ситуация меняется, обстановка в Риме накаляются. Чезаре ведет жесткую и жестокую политику, желая расширить наши границы, но забывая о самом главном – о Риме. А наш отец… мой отец – они два сапога пара. Но все это можно остановить. Эцио не успел уследить как, но теперь она оказалась перед ним, с большой надеждой глядя в его глаза. Ее теплая рука коснулась его щеки. - Все это можно остановить. У нас с тобой, по сути, одни желания, одни цели. Мы оба хотим процветания нашей стране, Риму, мы оба желаем, чтобы войны наконец закончились, а жены, матери и сестры больше не лили слезы по своим мужьям, сыновьям и братьям. – Она говорила с нежной, вдохновленной улыбкой, и Эцио вдруг испугался, что начинает ей верить. – Я хочу, чтобы несправедливость и беззаконие каралось, а законы – настоящие, справедливые законы, работали как должно; я хочу, чтобы вера – истинная вера – была непогрешима, чтобы ею не прикрывались продажные и распутные священники; я, наконец, хочу, чтобы столько бедняков получили свой дом, еду и очаг, - на миг она глянула на его щеку и большим пальцем мягко погладила колкую щетину, и снова перевела взгляд в его глаза. А Эцио все плыл, находясь между сном и явью. Раны болели, но уже меньше, но голова и жар… Глаза тяжело было держать открытыми, веки так и тянуло сомкнуть, словно те налились свинцом. Он хорошо ее слышал, но в голове вместе с тем стали возникать какие-то обрывки когда-то услышанных фраз. То и дело мелькал образ Кьяры. Ее улыбка, ее руки, ее голос. Все понемногу начинало плыть. Черт. - Ты мне…, - но Эцио не договорил – она его перебила, да и сами его слова вышли слишком тихими. - Но больше всего, что я хочу – это перестать жить в постоянном страхе. Страхе, что ни сегодня завтра меня убьют. Тебе ведь это знакомо, - Лукреция, не обращая и малейшего внимания на его бормотание, понемногу приближала свое лицо к его, все понижая голос. – Тебе ведь знакомо, признай. И твои идеалы… Защищать слабых, делать плохо плохим людям…, - ее голос перешел на шепот, и он ощутил ее теплое дыхание на своих губах. – Ты ведь согласен со мной, правда? Ты ведь присоединишься ко мне со своими людьми? Поверь, вместе мы будем силой. Мы сметем Чезаре, мы сметем Родриго, мы сметем всех врагов на земле, что будут нам угрожать! – Она словно захлебывалась в шепоте, говорила с таким пылом, словно сама верила в это. Словно это и было правдой, ее правдой. Внимание притуплялось. - Я сожгу каждый дом, я камня на камне не оставлю, я ни одну мразь не лишу кары, если она будет мне угрожать! С тобой вместе мы создадим новый Рим. Эцио упустил момент, когда ее губы сомкнулись на его губах. Смесь жаркого дыхания и жаркого поцелуя. С желанием подарить нежный поцелуй она явно переборщила. Но Эцио не забыл, кто перед ним: лгунья, живая копия своего брата, убийца, отравительница, интриганка, ловкий манипулятор и опасный человек. И потому он не особо стремился отвечать, хоть соблазн все же был. Не раз он ловил себя на мысли, что, может, при других условиях и в другой жизни он весело провел бы с ней время недельку-другую не вылезая из постели. Но сейчас есть то, что и было – перед ним его враг. Перед ним – смерти людей. Перед ним – поломанные судьбы. Перед ним снова возникла Кьяра. И, плотно стиснув губы, Аудиторе чуть отвел голову и поднял уже плохо слушавшуюся руку, чтобы оттолкнуть Лукрецию. Но она его опередила – она сама отстранилась. И ей, казалось, было плевать, отвечал ли он взаимностью или нет. - Ну что, ты присоединишься ко мне? – спросила она, жарко и сбивчиво дыша. Теперь уже Эцио сам подался навстречу, приближая к ней свое лицо. И когда до ее губ оставалось пару миллиметров, он усмехнулся: - Иди к черту, сука. Лукреция тут же вскинулась, влепив ему звонкую пощечину. - Я буду с радостью вспоминать день, когда ты наконец сдохнешь. – Процедила она, меж тем сведя брови и сверля Аудиторе взглядом. Вот теперь он узнавал старую добрую Лукрецию. Без всего этого фарса и спектакля о бедных обездоленных - Если он когда-то настанет. Но нет, Чезаре явно будет не рад, если я подохну – твои слова, помнишь? - злость снова начала просыпаться. – Дай угадаю: Чезаре явно не ожидал, что ты будешь обсуждать со мной его смерть. Ты устроила со мной эту встречу без его ведома. И ты же пыталась меня склонить убить твоего брата и твоего отца, что я и без того когда-то совершу. На какой-то миг я и правда поверил, что в тебе что-то могло поменяться. Что ты пересмотрела свои идеалы, что ли. И что тебе и правда нужна защита. Но – всего на какой-то миг. Узнай они, что ты все же об этом со мной говорила и что говорила так в открытую… Мое состояние тебе, возможно, на руку, и не важно, было ли это все фарсом – для какого-то очередного задума Чезаре, или ты и правда чего-то подобного хотела от меня для себя, но ты говорила очень опасные вещи, когда я еще был в полном сознании. А я сомневаюсь, что твой дорогой брат будет рад таким грязным словам из такого твоего прекрасного ротика. Лукреция снова подскочила, отвешивая пощечину и вся дрожа от ярости. Теперь захотелось ее подоставать, надавить на больное. - Но-но-но. Я не для тебя – я для Чезаре, помнишь? Шаг вправо, шаг влево, Лукреция – и ты у него в немилости. Он бы все равно узнал. И потом бы наказал, как наказывают всяких строптивых... Твою мать! – Эцио зарычал и зашипел, чувствуя крепкую хватку Лукреции на ране плече. Он попытался отстраниться, но тело не слушалось – спасибо Дионису и жару. - Ты не знаешь, что он со мной делает. Ни тебе об этом говорить, ублюдок! Ты не знаешь, каким он может быть, и не знаешь, что я испытала. – Ее жесткий шепот обжигал щеку. - Я скажу Чезаре, чтоб он пытал тебя, - процедив, Борджиа пальцем надавила на рану сильнее – на чистой повязке проступили кровавые следы, - чтобы он не жалел на тебя сил и людей. Чтобы он пытал, пока ты наконец не сдохнешь! Пока такие люди, как ты, существуют, покоя моей семье не будет. Стража! – хватка наконец пропала, а Лукреция была в истерике. Эцио понял, что своими словами он задел ее гордость и, видимо, разворошил что-то из давно забытого (а, может, и нет) прошлого. Но были ли это слова самой Лукреции или слова именно Борджиа, он не знал. И узнавать пока явно не горел желанием. В зал ворвались стражники. - Ты ведь не такая стерва, какой хочешь быть, Лукреция, - эти слова вырвались случайно. Она остановилась, медленно повернув к нему голову и прищурилась, иронично усмехнувшись. - О, я такая, - затем развернулась к нему полностью, надменно вздернув подбородок. – Я стояла и смотрела, как твою Кьяру трахает Микеллето. Она кричала, молила о пощаде, о помощи молила, меня, в том числе. А я просто стояла и смотрела. И пальцем не пошевелила. Я не сделала ничего, чтобы спасти твою шлюху. Она вроде как тебя любила, и, глупая, не знала, что ее семью убили почти сразу. Ох, и на что идем мы ради своей семьи… А потом ее просто вышвырнули в окно. Собаке собачья смерть. – Она смотрела на Эцио и говорила это с явным, нескрываемым удовольствием, тщательно смакуя каждым словом и каждой эмоцией, проявляющейся на его лице. Она видела, как он сжал кулаки, как открыл рот, чтобы что-то сказать – явно что-то снова гадкое, - как его тут же закрыл, облизав пересохшие губы. Видела, как его глаза широко раскрылись, потом как свелись брови. Глаза, кажется, увлажнились? Он хмурился, чтобы это скрыть, злился. Она могла поклясться, что даже уловила как от волнения ускорился его пульс. - С этим ты уже как-то сам разберешься, - она хмыкнула, кивнув на плечо. – Я обещание выполнила, пусть тобой дальше занимается Чезаре. - Сука! Ты убила ее! Своим бездействием убила ее ты, а не Микелетто! - Киньте его обратно в его конуру, где ему самое место. – Лукреция холодно наблюдала, как стражники хватают Эцио, как он несмотря на свое состояние вырывается, но один из них пинает его под колени, заставляя упасть. - Поверь, Чезаре узнает о твоем предательстве, Лукреция, - только и смог он прошипеть, глядя ей в глаза. Затем по челюсти врезали. Эцио шумно втянул носом воздух, и его выволокли из зала. Двери за ним закрылись.