Tutto e lecito.

Тихие, бесшумные силуэты будто выросли из земли и скользкой походкой двинулись, скрываясь в тени, вперед к Пантеону. Величественное здание наводило благоговейный трепет, скорее не от страха, а восхищения, внушало уважение могущественным и мощным своим строением. Вот видна площадь, огромные колонны, кардиналы, спокойно снующие туда-сюда и совсем не подозревающие о надвигающейся опасности. К их большому счастью, она совершенно их не касалась. Тени исчезли так же, как и появились – незаметно. Эцио вышел на площадь, устланную красными коврами. Луна зашла за облака, скрывая свою печаль в надвигающейся на нее туче – от этого Рим, лишенный сего света, казался еще более мрачным, глубоким таинственным океаном, скрывающим свои секреты. Благодаря тщательной ранней подготовке на Эцио перестали охотиться, однако ассасин был убежден, что после того, как изъеденного пороками и грехами кардинала Розарио навестит «ангел Смерти», охота на Аудиторе возобновится. Массивные высокие металлические двери Пантеона были распахнуты настежь, будто намеренно приглашая гостя совершить свой акт правосудия. Из величественного храма одухотворенно доносилось церковное пение. Вскоре оно сменилось ровными голосами служителей церкви, монотонно читавшими молитвы. Проскользнув мимо охраны внутрь, Эцио аккуратно проталкивался сквозь тьму собравшихся людей и кардиналов вперед, ближе к центру. Приятный умиротворенный аромат ладана и свечей мягко окутывал собравшихся людей. Но внезапно, мирную идиллию разорвал громкий торжественный голос. Эцио сразу почувствовал в нем нотки скрытой фальши, но вот остальные – Аудиторе обвел взглядом верующих, пришедших на службу – с жадностью внимали каждое слово проповедника. - Я зазываю вас! Послушайте меня и нашего Папу Римского Александра VI! Послушайте же меня, дети мои! Все мы грешны! Все мы перед лицами Господа нашего Вездесущего наги и голы! Он видит все наши грехи и Его кара снизойдет на вас всех, если вы не раскаетесь! Церкви нужна помощь. Всего лишь малая, небольшая! Вы можете еще себя спасти. Подумайте о своих детях, семьях, о самих себе! Вам всем нужно прощение! Без него вы – ничто, кучка заблудившихся, потерявших свой путь овец! Я вам помогу! Позвольте Церкви, Папе, мне быть вашим пастухом, быть вашим проводником по жизни вашей грешной! Я ее очищу и, когда придет время, Он вас примет - уже чистых, безгрешных! Он, Наш Творец, являлся во сне к Папе нашему Римскому Александру VI. И знаете, что он сказал ему? Знаете, что сказал? Он промолвил: «Помоги им пройти путь, искупить свои грехи. Помоги им очиститься, и тогда они обретут душевный покой!» Александр VI, Папа Римский, возведенный самим Отцом нашим в сей священный сан поручил мне помочь вам, уберечь вас! Вас всех! И на следующую же ночь, Наш Создатель явился и ко мне во сне, говоря в точности все то, что рассказал мне Папа. Дети мои, клянусь вам, Он мне сказал это! И я понял! Это мой долг! Я выполню Его просьбу, ибо кто я? Всего лишь смиренный послушник, раб Его! Помогите сами себе! Во имя Господа нашего! Во имя Его наместника Александра VI! – голос, эхом разлетавшийся по всему святому помещению, умолк. Публика, пребывавшая некоторое время в нерешительности, вскоре оживилась. Послышался звон монет. - Нет, дитя мое. Ты правда считаешь, что ты так чист, безгрешен и твои грехи не такие тяжелые? – тот же голос, уже строгий, внушал правду лжи. Однако поспособствовал еще нескольким позвякиваниям металлических монет. Толпа разделилась на две колонны – одна продвигалась вперед, а другая, переговариваясь, с опущенными головами, опечаленными лицами, двигалась к выходу. - Поверь, Джироламо, - совсем рядом с Эцио проговорил женский голос, который доносился со второй колонны. Женщина, по всей видимости, обращалась к своему мужу, с траурным лицом пересчитывавшему оставшиеся деньги. – Кардинал Розарио прав. Мы должны очиститься, мы должны смыть с себя все грехи, уничтожить их и тогда наша жизнь станет лучше. Тем более, сам Он – Всевышний, явился к Папе и почтенному святому отцу. Голос вскоре смешался со многими другими, вовсе пропав, затерявшись в симфонии беспокойства, волнения, грусти и душевного подъема, восхвалению Творца, кардинала и Папы. Колонна медленно, но стремительно продвигалась вперед. Звенели монеты, с характерным звуком ударяясь о другие и падая в глубокую медную чашу. Эцио было неприятно. Все эти наивные верующие, продающие себя и не видящие подвоха... Но еще противнее ему было осознание того, какими методами кардинал Марко Розарио ведет «очищение души» - слепая подчиненность деньгам и не более. Продажная тварь, играющая с чувствами, верой во что-то действительно святое и высшее. Мерзко. Отвратительно. Противно. Эцио всеми силами старался не дать настоящим эмоциям к происходящему вылезти наружу. Поправив капюшон, он сделал глубокий вдох и выдох, дабы успокоиться. Колонна уменьшалась. Аудиторе уже мог разглядеть впереди небольшую ступеньку, и ковры, расстилающиеся на мраморном полу. Однако кардинал Розарио не был так глуп, поставив подле себя с каждой стороны двоих громил, закованных до зубов в лучшие доспехи. Элита, мать ее. Хм… не просто будет. Да, Макиавелли никогда не бросал пустых предупреждений и слов на ветер. Но не даром и у Аудиторе есть свой туз в рукаве. Теперь… как подобраться? Эцио осторожно выглянул из колонны, однако люди впереди все же мешали что-либо четко увидеть до конца. Оставалось только ждать. А Эцио этого жутко не любил… Шествие подходило все ближе и ближе, и вот… - Дитя мое, - сделав определенный намек голосом, кардинал выжидающе посмотрел на стоящую как раз перед Аудиторе небогатую женщину. - Сейчас, сейчас, святой отец, - женщина неуверенно, будто глубоко внутри у нее шла борьба с собой, поднесла руку к большой, наполовину заполненной огромной медной чаше. Несколько монет упало в чашу, глухо постукивая при соприкосновении с другими деньгами. - Дитя мое, - кардинал незаметно покачал головой, неодобрительно блеснув глазами, будто унижая женщину самим взглядом. Та понимала, чего от нее хотят, но колебалась. – Эта женщина хочет отказать в помощи Папе нашему Римскому и хочет отречься от помощи Бога! – начал повышать голос кардинал. Толпа умолкла, внимательно слушая, как «святой отец» буквально проклинал несчастную и уже заплаканную женщину во всех смертных и не смертных грехах. – Видите это, дети мои?! Ее попутал бес! Ее покинул Бог! Она проклята! Но если сейчас произойдет вдруг чудо, - ударение при помощи голоса на последнем слове, - она очистится! Слышите все?! Женщина решилась. Оставшиеся монеты упали в медную чашу под плач несчастной верующей. Эцио смотрел на все это, чувствуя, как закипает кровь, как гнев и ненависть снова наполняют его. И сейчас, смотря на почти полную чашу «добровольных пожертвований», ассасин испытывал одновременно и удивление, и шок, и злость. Все. Аудиторе уже давно все обдумал. - Дитя мое, - кардинал обращался уже к Эцио, снова нацепив на себя добродушную маску благочестивого служителя Господа. Ассасин, вдруг, к удивлению всех, опустился на колено, склонил голову и, исподлобья наблюдая за ошарашенным кардиналом, начал: - Ваше Святейшество, вы несете свет всем людям и озарение. Только вы и папа Римский наш Александр VI могут нести крест веры, обращать людей на праведный путь, - Эцио чувствовал себя омерзительно, говоря такую неприкрытую лесть, тем более, даже так лестно отзываясь о Родриго Борджиа. Но кардинал подвоха, казалось, совсем не ощущал и принимал Эцио за одного из тех доверчивых, которых он обернул в веру искупления. Аудиторе, не поднимаясь, достал пару монет, не спеша бросать их в чашу. Он продолжил: - Вы на правильном пути, вы ведете их к озарению. Я душой с вами, Ваше Святейшество. Истина… Ничего не истинно. - Что? – переспросил кардинал. Эцио незаметно скользнул взглядом по громилам, стоявшим по бокам от кардинала. Они его не замечали. Вдруг неосознанно содрогнулся Розарио, увидев, как темно-карие глаза ассасина, уже приобретая настоящие эмоции в душе хозяина, остановились на темных глазах столь ненавистного старика. - Дитя мое, - кардиналу начинало все это надоедать и Эцио, поняв, что время пришло, поднял руку вверх, сжав после ее в кулак. - Но разумом - нет. Все дозволено, - твердо отчеканил Аудиторе. Щелкнул механизм скрытого клинка, вонзаясь под ребра низкого, морщинистого толстяка-проповедника. Гробовая тишина молчанием окутала весь зал, потом она взорвалась испуганными криками людей. Громилы, без промедления, повернулись к Эцио, замахиваясь огромными двуручными мечами. Но в этот миг, четыре темные, ловкие тени, словно призраки, ниспосланные с небес, с металлическими звуками выдвигающегося оружия спрыгнули на телохранителей кардинала. Святой отец, еще будучи живым, со смесью ужаса и удивления в глазах наблюдал, как появившиеся будто с потолка тени с моментальной скоростью вгоняли в зазоры меж латами его охранников острое оружие. Началась паника. Люди кричали, в ужасе срываясь в истерику, бежали из Пантеона, многочисленной толпой сметая скамьи, подставки для свечей, толкали друг друга. Донеслись голоса стражников, которые, встревоженные снаружи таким внезапным потоком людей, вывалившим в испуге на площадь, пытались зайти внутрь. Эцио оставался спокоен, незаметно кивнув силуэтам и снова повернулся к старику. Ассасин смотрел на кардинала. Тот, в панике, отползал назад, держась рукой за кровоточащую рану. - Ты… демон… демон… За что, Боже, за что?! Он был поистине жалок и Эцио даже стало как-то грустно за этого алчного старикашку. Аудиторе сделал шаг к Розарио, склонившись над ним. - Ты - торгаш, никакой не святой отец. Ты не достоин носить это звание. Ты жалок. Продажная тварь. - Но я… хотел… Во имя Господа...., - прохрипел старик, приобретая паническую маску страха и бледности. - Не смей пятнать Его имя! – взбесился Эцио, с презрением глядя на кардинала. Людей стало меньше. Голоса стражи доносились отчетливее. - А как же люди? Без Бога? Люди… им надо было искупить свои грехи! Но Аудиторе не мог уже объяснить, откуда в нем накопилось столько гнева. Тело уже не слушало сознания. Импульс отчаянно захватил ассасина. Эцио яро пнул ногой медную чашу с деньгами в сторону корчившегося от боли и умирающего кардинала Марко Розарио. С противным стуком огромная тяжелая чаша завалилась на пол, деньги высыпались прямо перед лицом несчастного старика. Подоспела стража, но, подбежав к Эцио, тут же была сбита темными силуэтами. Завязался бой. - Искупай свои грехи, ублюдок. И покойся с миром, - скрытый клинок, прерывая мучения кардинала, пронзил его сердце. Взгляд самозванца в рясе вспыхнул в последний раз, а потом постепенно потух; корчась в предсмертной агонии, тело обмякло. Лужа алой крови медленно расплывалась на мраморном полу. – Я помог тебе освободиться от мучений. Господи, помилуй его жалкую душу, - пробормотал Эцио, прикрывая глаза убитому Розарио и развернулся ко входу. Рядом стояли четыре ассасина, подле которых валялись трупы солдат. Снаружи доносился пока еле слышный шум бега и отдаленные крики. Эцио посмотрел наверх, легким кивком головы показывая ассасинам, в каком направлении им предстоит путь обратно. Как по команде, они вслед за Аудиторе, ловко запрыгнули по стене на один из парапетов. С быстротой ящерицы, натренированный многими годами, Аудиторе цеплялся за выемы, подтягивался, цепляясь за новые, ловко, не боясь сорваться, перепрыгивал с одной ниши на другую, карабкался вверх, хватаясь за металлические выступы в потолке. Вскоре показался пока что слабый мертвенно-бледный свет луны, но с каждым рывком, с каждым приложенным усилием, свет увеличивался, пока, наконец, Эцио не добрался до проема в потолке и, подтянувшись, оказался на самой куполообразной крыше великого Пантеона. Следом за ним, появлялись и ассасины. Внизу донесся гул, шум, крики. Эцио посмотрел туда и, усмехнулся, видя, с каким непониманием вбежавшие в святилище охранники глядели на трупы кардинала Марко Розарио и его верных стражей. - Где убийцы? – еле слышным отголоском до Аудиторе долетел встревоженный крик охраны. Луна исчезла за облаком, а когда появилась опять, своим блеклым светом освещая Рим, Пантеон возвышался грозным мощным великаном над людьми. Пять теней бесследно исчезли, испарились, словно призраки. Внизу, будто разволновавшееся море, бушевала испуганная, обокраденная толпа, благодарившая вскоре неведомые им силы о внезапной кончине кардинала Розарио. Размеренные шаги заглушал толстый ковер. Эцио шел по коридору, стараясь прокрутить в голове успех проделанного задания. Как только он свернул в зал, ассасины, присутствующие там, почтенно поклонились. Аудиторе, перебросившись с ними парой слов, последовал дальше. - Эцио! – знакомый голос позади. - Макиавелли! - поздоровался, остановившись, ассасин. - На завтра никаких серьезных планов? - Да нет, вроде. - Тогда займешься тренировкой новобранцев. - Хорошо, и да, кстати…, - как только Эцио хотел что-то сказать, его взгляд тут же упал на появившуюся за Макиавелли Кьяру. - Что, завтра тренировка? – бархатный женский голос внезапно вклинился в их с Никколо разговор. - Да, Кьяра, - Макиавелли решил взять инициативу ответов на себя, мысленно сочувствуя другу и замечая, как тот слегка нахмурился. - Надеюсь, он не накосячит, - криво усмехнулась Кьяра, взглядом указывая на Эцио. - Надеюсь, ты не выдохнешься раньше времени, - ответом ей послужила усмешка Аудиторе. - Макиавелли, вы точно уверены, что именно он мой наставник? Ничего не перепутали? – Кьяра скривила личико, состроив весьма забавную гримаску. Никколо вздохнул, но решил все же ответить. Хотя, его ответ и заключался всего лишь в одном. - Кьяра, я что тебе говорил? - Пфф, помню я все. Просто уж, - девушка окинула Эцио высокомерным оценивающим взглядом, - не верится. - А ты поверь, - кротко ответил Аудиторе. - Да ты знаешь, что… Ай! – девушка разозлено вскрикнула, почувствовав довольно нелегкий пинок в спину от Никколо. - Иди, куда шла, - Макиавелли пробуравил девушку взглядом в немом приказе. Дважды повторять Кьяре не надо было. Она хмыкнула, гордо подняв подбородок, развернулась и пошла прочь, небрежно бросив напоследок: - Увидимся. Когда девушка завернула за угол, Макиавелли положил руку на плечо и без того измотанному Эцио. - Крепись, друг мой. Завтра будет веселый день.