Пока свет не забрал нас

"Я бы пожелал удачи, да не знаю, кому. Счастье мира вашего не вяжется со счастьем твоим..." - последние слова, которые она слышала из чужих уст, отказывались покидать её. Сомнения грызли каждый сегмент её разума. Это, и постоянный страх порождали какую-то загадочную, неописуемую субстанцию психического разложения, сдерживать которую ей удавалось лишь напоминаниями о скором спасении. К сожалению, она не была лгуньей от природы. Самообман, такой эффективный при первом применении, уже почти не помогал. Вся та идеальная картина личного спасения, что нарисовалась в её уме не так давно, ныне рушилась подобно таящему леднику. Подсознание, необузданный животный разум, бунтовало. Инстинкты отказывались принять задуманное, да и она сама с трудом представляла себе то, как всё произойдёт. Ходьба несколько облегчала духовную ношу головы, но в то же время безжалостно истощала её. Редкая и покрытая мерзкой бледной слизью, трава не утоляла жгучего голода; редкий и обрывочный сон, походящий скорее на полудремоту, не восстанавливал сил; холодный и... тяжёлый воздух уже не казался чем-то пригодным для дыхания. Только воды, отчего-то тёплой, с привкусом, стимулирующим рвотные позывы, было достаточно: проточные реки беспорядочными жилами покрывали это плато. Условия поистине ужасные, но она не сдавалась в своём стремлении. Для экономного расхода сил она составила для себя чёткий распорядок: когда отдыхать, когда есть, когда и сколько идти. Это, помимо физических преимуществ, давало и моральное: сохранялось некое чувство времени. Кроме страха самой себя и своих будущих действий, её пожирал страх врагов, существ и вещей чуждых этому миру. Война, полчища исчадий ада, сыны павших богов - всё это было теперь далёким и ничтожным в сравнении с той безмолвной чернотой, навстречу которой она шла. На каждом привале она невольно устремляла свой усталый взгляд на странное, непонятное... это. Такое далёкое и одновременно дьявольски близкое. Каждый раз она лицезрела, казалось бы, одну и ту же картину, одну и ту же неясную полосу черноты на горизонте. Однако каждый раз эта чернота выглядела иначе. Детали, сначала казавшиеся призрачными, вырисовывались, становились всё чётче с каждым днём. Она замечала, что всё больше смотрит туда, всё дольше не отрывает глаз от абстрактных, непостижимых нагромождений тёмных полос. Она часто думала о сгинувшем мире. И всегда подходила к одному и тому же вопросу: когда же наступил апокалипсис? В первое время ей казалось, что с первой секунды вторжения. Затем до, ведь была цепочка поступков и ошибок, результатом которых стало вторжение. Но теперь она поняла, что он наступил не для всех его жертв в одно время. Для войск, для кобыл гармонии и для всех, кто, должно быть, ещё сражается - Эквестрия ещё жива. Для доктора Пинкхарт и Доктора Кризиса - задолго до первого убитого в бою с тварями. Для неё же мир погиб в ту же секунду, когда она вернулась в него, когда переступила с лодки Харона на отравленную землю родной планеты. О, для неё это было страшнее самой масштабной битвы. Она честно признавалась себе, что хотела бы сейчас бежать по Тартару с оружием в телекинетической хватке и в панике стрелять во всё живое. Это легче, чем день за днём шагать в мёртвой тишине по гниющему, разлагающемуся трупу этого мира. Но эта страшная и спасительная, оправданно эгоистичная цель помогала ей жить. И скоро эта цель могла быть исполнена.

***

Сегодня она чувствовала, что придётся прибегнуть к новому средству. Убежать от мыслей можно лишь в забвение, а ей нужно было действовать. Поэтому она решила вытеснить навязчивые думы болью. Сегодня, возможно, в последний день этого чудовищного пути, она будет думать, о чём не смела всё это время. Она тяжело переставляла ноги, опустив гудящую голову почти до земли. Её густая грива пропиталась потом, потеряла всякую форму и ощущалась, словно бесформенная, холодная, неудобная шляпа. Её взор кочевал из одного угла зрения в другой, как маятник, выхватывая из склизкой бледно-зелёной массы под копытами отдельные ростки. Когда попадался особенно молодой, она медленно опускалась на колени, ложилась на живот и осторожно срывала его, после чего клала в почти пустую сумку. Эта вещь уже стала чем-то сродни часам. После привала сумка была совершенно невесома, но чем дальше уходила её обладательница, тем тяжелее она становилась, как если бы с каждым шагом в неё докладывали камень. И всё же, сегодня с весом ноши можно было бороться. Кобыла поднимала растение за растением, подолгу глядела на каждое сквозь дневной полумрак, стирала бледную слизь, и, очищенное, отправляла в сумку. В этих действиях была какая-то защита. Рутина, сформировавшаяся за несколько суток, уже стала жизненно необходимой для неё. Идти порой бывает очень трудно, но остановиться, прекратить самоистязание, к которому привык - практически невозможно. Однако она была сильной. Она смогла. Кобыла опустилась на берегу широкого участка реки. Её сумка улеглась рядом. Взглядом пони скользнула по тёмной, как тучи в небе, воде. Та неслышно ползла под навесом мохнатого от хвои берега по другую сторону. А выше, у самого горизонта... нет, не стоит туда смотреть. Кобыла крепко сжала веки и стиснула зубы. С минуту она лежала так, борясь с криком инстинкта самосохранения, вопящего о необходимости зрения и рисующего жуткие образы в воображении, потом сдалась. Открыв глаза и судорожно оглядевшись, она выдохнула и направила взгляд на воду. Внезапно она осознала, как сильно хочет пить. Её сухие, одеревеневшие губы погрузились в чуть тёплый поток. Кобыла глотала эту жидкость столь жадно, сколь может животное на грани гибели. Она иногда задавалась вопросом: почему её всегда охватывает такая жажда, стоит ей подойти к реке, несмотря на то, что она пьёт вдоволь? В такие моменты голод покидал её, будто и вовсе сыта. Что-то, похожее на нечищеную рыбу, вместе с водой попало в рот. Кобыла тут же отстранилась и с отвращением сплюнула на траву какой-то бледный кусочек. Такой же бледный, как и слизь на траве. Но не успела кобылка задуматься над этим, как увидела то, что заставило её замереть в ужасе. На поверхности воды неспешно плыло нечто всё того же светло-серого цвета. По мере его приближения в нём проявлялись формы и черты четырёхногого тела. Пропорции были нарушены до карикатурности, на одном боку сквозь кожу проглядывали кости, а другой был покрыт гнойными мешками. Из бородавок, грязными пятнами покрывавших тело, вылезали какие-то отростки. Одни были не больше дюйма в длине, другие достигали размеров полноценного щупальца и скрывались под водой. Чем ближе подплывало тело, тем сильнее кобылка желала вырваться из оцепенения и бежать, бежать, не оглядываясь, пока последние силы не покинут её! Тело поравнялось с нею, и она увидела то, что занимало место головы: полупрозрачную зеленоватую колбу в форме яйца. И в этом яйце, за мембраной, скрывалось лицо пони, лишённое шерсти. В рот, ноздри и уши входили тонкие трубки, а пустые очи были полузакрыты. Время остановилось для кобылки. Казалось, эти слепые глаза смотрят вглубь неё, видя каждый поступок, каждое чаянье, каждый грех. Грех... И монолит тишины пошатнулся, рассыпаясь в бессилии подобно песочному замку под мощью ветра! Крик ужаса и жажды жизни вырвался из груди её вместе со светом из рога. Вспышка взрезала тьму, пронеслась огненной стрелою, и столкнулась с уродским телом. За ней последовала вторая, третья, пока они не слились в один поток энергии, столь же мощный, сколь глас, что перекрывал хлюпанье вскипающей плоти. Зубы её оскалились, а каждый мускул истощённого лица натянулся струною. Злое, даже пугающее, озарённое ярчайшим сияньем, - это было лицо отчаянной борьбы за жизнь и за право оборвать её по собственной воле! Когда свет потух, голос замолк, а тело без сил растянулось по земле, на поверхности воды от чудовищного существа не осталось ничего. Единорожку охватило головокружение. Взор заволокло серыми мушками. Она не напрягалась так с тех пор, как рассталась с последним пони, которого, скорей всего, видела в жизни. Рог кололо, в ушах звенело тысячекратное эхо магических выстрелов, а живот сводило тошнотой. Разве могла она чувствовать себя хуже, чем сейчас? Могла, действительно могла. "Спасение близко, нужно лишь полежать, прийти в себя, и со свежими силами заняться делом..."

***

Мерный стакан с тёмной, как и всё вокруг, жидкостью покачивался в её слабом телекинезе. Ей повезло, что не случилось выгорания, что она смогла сварить добытые растения с помощью магии. Теперь оставалось дело за самым простым шагом. Употребить это. Но вот уже час или два она сидела в нерешимости, погружённая в свои думы. Разве в первый раз перед ней стоит этот выбор? Нет. Разве сейчас - хуже, чем тогда? Нет. Тогда почему же она делает это? Оттого ли, что кто-то другой в неудачной попытке пошутить сказал ей сделать это? Можно ли знать? Тот последний пони... где он сейчас? Жив ли? Сохранил ли рассудок? Преодолел бы он то же, что предстоит ей? "В мире есть три вещи, что убивают разум и превращают тебя в идиота: пропаганда, возбуждение и любовь! И последняя – худшая из них!" Одни из последних слов, что она слышала от него. У него была причина сказать это, с ним было, верно, то же, что и с ней самой. Если бы они уделили друг другу больше внимания, лучше бы поняли друг друга... если бы он был здесь... Кобыла поспешила отстраниться от этих дум, сказав себе, что она бы вела себя столь же агрессивно и недоверчиво, всё так же стремясь оградиться от этого солдата. Солдата, такого не похожего на её брата, но в то же время заставляющего ассоциировать себя с ним. Брат, дорогой брат был всегда мягок и нежен с нею, но нанёс ей такую рану своею смертью. Тот пони неуравновешен, одержим, безумен и... и спас ей жизнь. "Нет! Их нельзя сравнивать! Никто не виноват! Никто, кроме меня!" - единорожка мотнула головой, подтянула стакан к себе и, сжав стекло зубами, запрокинула голову. В глаза ударило небо. Не облака, не мрачные тучи, а чистое, звёздное небо. Голубоватые точки рассыпались по тёмному полотну космоса и одаряли своими неяркими лучами эту землю. Их не волновало, что творится здесь, сколько крови проливается, сколько живых умирает. Их не заботило, больно ли тем, кто внизу. Они дарили свою благодать всем. Каждый был для них одинаково хорошим. Сердце кобылки сжалось от загадочного чувства при виде этого великолепия... и от стыда. Как, как она могла помышлять о сумасшествии? Как она могла думать, что картины наркотического опьянения будут прекраснее звёзд? Прекраснее небосвода? Каким бы было всё это без неё? Я жажду знать, какой будет зима, Без весны, что не увидят мои глаза, Я жажду знать, какой будет ночи пора, Без дня, что не увидят мои глаза, Я жажду знать, какие будут жизни чудеса, Без света, что не увидят мои глаза, Я жажду знать, какие будут жизни чудеса, Когда боли не видать разумного конца. В каждой ночи разная тьма, В каждой ночи хочу вернуть времена... Времена младенческой радости, Пройдя к ним чрез леса старости. В каждой зиме разный холод царит, В каждой зиме я, словно старик, Я словно лёд, что ночью возник, Я словно стужа, что кости дробит. Я жажду знать, какие будут жизни чудеса, Без смерти, что не увидят мои глаза, Я жажду знать, почему жизни чудеса, Должны быть бытием, что длится без разумного конца, Я жажду знать, какие будут жизни чудеса, Без смерти, что не увидят мои глаза, Я жажду знать, почему жизни чудеса, Должны быть бытием, что длится без разумного конца. Её челюсти разжались, полупустой стакан упал на траву. Шерсть на лице единорожки пропиталась дурманящим варевом, и во рту ощущался его едкий привкус, но она не проглотила ни капли. Нет, она не уйдёт таким ужасным путём. Жизнь уже посылала ей испытания, и она прошла через них! Не сломаться ей и сейчас! А звёзды... звёзды кружатся в танце на небесах, не зная страха и страданий... так пусть и она позабудет о них, пусть станет одной из небесных дочерей! - Ты и так одна из них, - произнёс мягкий, спокойный, и очень тихий голос позади. Единорожка медленно повернулась. Её глазам предстал некогда величественный золотой феникс, ныне истощённый и потускневший. - Как и все мы. - Кто... кто ты? - Я вижу, ты была близка к совершению чего-то страшного, - промолвил он, не обратив внимания на слова кобылки. - Но ведь ты не одна! Позволь мне показать тебе...