Моя тринадцатая жизнь

Ночь в поезде пролетела быстро. Кёнсу уснул моментально, лишь только голова коснулась подушки. Залез на верхнюю полку и уснул. Лишь бы не думать о предстоящей встрече. Кёнсу отправился в поездку, честно признаваясь себе, что видеть отца ему совершенно не хочется. Лучше бы он потратил последний июльский день на футбол со старшими, которые с подачи Юнги-хёна уговорили его стать вратарём. Но Рина посмотрела жалобно, и Кёнсу не стал спорить. Решил, что отмучается в этот раз – и больше ни в какие тюрьмы ни ногой. К чему эти бессмысленные встречи? О чём можно говорить с отцом на протяжении трёх часов, отведенных под краткосрочное свидание? Кёнсу бы предпочёл, чтобы свидание длилось минут пять, не больше. «Привет, сын. Ты здоров? Хорошо питаешься? – Да, папа, все хорошо. – Ну, ладно. Ну, бывай. – До свидания, папа». Вот и весь разговор! Но Рина сказала, что «не может такого быть, чтобы тебе совсем нечего было сказать папе» и ещё, примирительно, «посидим, сколько будет необходимо, и уйдем». Это внушало надежду на ускорение пытки. Выходить нужно было на полустанке, не доезжая до областного центра. Судя по количеству покинувших вагоны пассажиров с огромными баулами, этот маршрут для родственников осужденных был популярен. Даже на автобусе от маленького вокзала в качестве конечного пункта было указание «ИК № 2», то бишь, исправительная колония, где и отбывал свой срок заключения отец Кёнсу. Рина и Кёнсу погрузились в тесный салон автобуса с парой десятков других желающих навестить своих сродников и полчаса тряслись по грунтовой дороге, зажатые со всех сторон потными телами. Кёнсу высматривал свободное место, чтобы усадить Рину, но всё было занято, а суровые лица сидящих женщин не внушали желания обращаться к ним с просьбой уступить местечко его худенькой (хоть и беременной) спутнице. Выйдя из автобуса, Кёнсу и Рина выдохнули с облегчением, но мытарства были не закончены. Словно проверяя на прочность родственников заключенных, тюремщики придумали, чтобы они после времени, проведенного в пути, стояли долгую очередь у проходной на солнцепёке, оформляя необходимые разрешения на посещение. Кёнсу хмуро попросил Рину присесть в теньке у высаженных по периметру елей и встал в очередь самостоятельно. Стоять на жаре пришлось час, вода, привезённая с собой, закончилась, туалет был далеко и страшного деревенского вида, магазинов поблизости не имелось, и под конец времени ожидания Кёнсу был готов бросить всё, схватить спутницу за руку и утащить подальше от этого унылого места с тупыми тетками в очереди и лениво разговаривающими охранниками на проходной. Но, закусив губу, он терпел, терпел ради проделавшей этот путь Рины и молчал. Наконец, им разрешили зайти на территорию колонии. Точнее, не на саму территорию, а в закуток-переходник между свободой и тюрьмой. Ещё один ленивый охранник осмотрел одежду визитёров, попросил сдать вещи в камеру хранения и пропустил за решетчатую дверь, где располагался зал свиданий. Так как Кёнсу и Рина в очереди стояли почти последние, большинство посетителей уже прошло в зал и вовсю общались со своими навещаемыми. Гул и гомон в небольшом по объёму помещении стоял хуже, чем на базаре в субботний день. Гости единой толпой разговаривали одновременно и громко, находясь зачастую в десяти сантиметрах друг от друга плечом к плечу, перекрикивая соседей, чтобы донести информацию до своего родича, сидевшего через решетку в метре от них. Кёнсу пару секунд посмотрел на этот ад для интроверта и развернулся, чтобы уйти, но позади стояла Рина, и она успокаивающе погладила по руке и посмотрела понимающим взглядом. - Если будет совсем плохо – уйдём, - сказала она. «Мне совсем плохо!» - хотелось панически крикнуть Кёнсу, но он стиснул зубы и вернулся в помещение. Свободный стул для Рины нашёлся не сразу, но тут уже Кёнсу стесняться не стал, растолкал тёток плечами и поставил табуретку напротив пустого места у решетки, куда, как предполагалось, придёт его отец. И ждать долго не пришлось: дверь в помещении за решеткой открылась, и Кёнсу увидел невысокого полноватого мужчину в тюремной робе, который тут же стал искать взглядом по толпе свою цель. Увидел Кёнсу, прошёл к своему стулу (по сторонам от него уже сидели другие заключенные), не отводя глаз от сына, и замер на месте, не садясь. Рина поднялась и поклонилась: - Здравствуйте, До Джихён-щщи. Меня зовут Чон Ирина, я временный попечитель Кёнсу. Говорить ей пришлось на повышенной громкости. С одной стороны от неё плакала старушка, завывая о сидящем напротив непутёвом внуке, попавшем «по глупости своей, ведь по глупости» за решетку, с другой стороны низко хохотала девушка, делясь смешными историями из жизни со своим, видимо, возлюбленным. Кёнсу надеялся, что ему удастся сохранить рассудок после этого испытания, и попытался сосредоточиться на словах Рины. - У нас большая семья, но не волнуйтесь, Кёнсу ни в чём не нуждается. Мои дети к нему относятся хорошо. И он вроде освоился… Кёнсу, скажешь что-нибудь? – Рина повернулась к парню. - Сядь, - дёрнул он ее за край блузки. – Я для кого стул принёс? - и посмотрел на отца. – Привет. - Кёнсу, - проговорил стоящий напротив мужчина, жалобно разглядывая его со спутницей. - У меня всё нормально. А у тебя? - Что? – не расслышал за гомоном вокруг его отец. - Я говорю, классно видеть тебя трезвым! – повысил голос Кёнсу, разозлившись из-за того, что приходится орать. - Солнышко, ну зачем ты… - расстроилась Рина, опуская голову. Кёнсу от нервов положил руку на её плечо и сжал, чтобы показать, что не хотел ранить её, только отца, но понял, что это её не утешит. Но руку убирать не стал и снова посмотрел на мужчину напротив, который, кажется, чувствовал себя не самым лучшим образом. - Извини!.. Просто мы редко видимся в твоем нынешнем состоянии, и я не знаю, о чём с тобой говорить! – честно, прямо и громко сказал Кёнсу. Его отец опустил глаза, в которых плескалось сожаление. - Да, это моя вина, – ответил он (Кёнсу еле смог услышать его). – Моя вина, что сыну не о чем поговорить со мной. Я знаю, что я плохой отец. «Даже спорить не буду, если ты этого добиваешься», - упрямо подумал Кёнсу, сжав зубы. - Вы хороший отец! – вдруг возразила Рина. – И у вас замечательный сын! - В каком месте я замечательный? – прищурился Кёнсу. - Не спорь! Мне виднее! – строго ответила Рина, похлопав его по руке. - И с какой радости он вдруг хороший отец? – возмущённо махнул в сторону решетки Кёнсу. - С той, что не бросил тебя, а растил, - ответила Рина, и он заткнулся. - Нет, Ирина-щщи, я плохой отец, никчемный. Я знаю, и он знает, - обречённо проговорил мужчина (Кёнсу опять пришлось вычленять его слова из мешанины «да-как-же-твои-батька-с-мамкой-теперь!...» и «и-прикинь-они-такие-подходят-а-там-в-его-машине!..»). Он стоял совсем понуро и выглядел так жалко, что Кёнсу хотелось его ударить. - Для вас тем ценнее будет возвращение, - попыталась его утешить Рина. – Когда срок закончится, всё будет ведь по-другому, правда? - Вы в это верите? – посмотрел на неё До Джихён. – У нас ведь теперь ни дома, ни земли, всё забрали, вы знаете? - Я знаю, - кивнула Рина. – Но для вас главное настроиться на лучшее. Дайте себе слово, что ради Кёнсу начнёте новую жизнь! - Очнись, какую новую жизнь! – взвыл Кёнсу. – Он её каждый месяц начинает! - Но в колонии он же не каждый месяц? Простите… - спохватилась Рина, виновато глянув на отца Кёнсу. - Он прав, Ирина-щщи, - понуро кивнул мужчина. – Я после смерти моей Ынри совсем никудышным стал. Как сломалось во мне что-то… - Да говори ты громче, блин! – заорал Кёнсу, не в силах сдерживаться. Ему казалось, что ещё минуту такого бессмысленного разговора он не выдержит, если не выплеснет напряжение в крик. - В любом случае у вас ещё есть время спокойно обдумать вашу дальнейшую жизнь, - Рина, кажется, поняла, что Кёнсу уже на грани, и поднялась со стула. - А я обдумал, - сказал До Джихён, и его нижняя губа задрожала, а на глазах выступили слёзы. - И что придумал? – зло спросил Кёнсу. - Я бумагу напишу… Чтобы тебе было лучше… Отказ от родительских прав… Возьмёте его к себе насовсем, ладно? – сквозь слёзы бормотал До Джихён, умоляюще и жалко глядя на Рину, подходя совсем близко к решётке. – Заберите его в семью, а? Он хороший мальчик. А вы добрая, я вижу. Вы ему нравитесь… Он вам помощником будет, всё по дому умеет делать… А я никчёмный отец, я такого сына не заслужил… Рина закрыла рот рукой, со страхом глядя на отца Кёнсу. «Зачем вы при ребёнке…» - услышал ее бормотание Кёнсу, но в тот момент он не думал о смысле её слов, лишь замер поражённо, широко раскрыв глаза. В помещение для заключенных быстро вошли два охранника и оттащили До Джихёна назад, к стулу, грубо дернув со словами «Куда полез к решётке?! Сказано – не подходить!» - Сынок! Я тебя люблю! Но так будет лучше! – неожиданно громко произнёс отец, повисая на руках охранников, уводящих его из помещения. – Она о тебе позаботится лучше! Позаботьтесь, пожалуйста, о Кёнсу!.. Сынок!.. И это был последний раз в жизни Кёнсу, когда он видел своего отца. Конечно, в тот момент он ещё об этом не знал, просто стоял оторопело, разглядывая пустой стул перед ним, а потом шёл по коридору из зала свиданий и по жаркой улице за руку с Риной, бездумно выполняя её указания типа «возьми сумку» или «заходи в автобус». Полное осознание сказанного мужчиной, которого он так не хотел навещать, пришло к нему позже, уже в поезде, когда они с Риной сели в полупустом вагоне на нижнюю полку в плацкарте, и она умоляюще произнесла «Солнышко, ну скажи же хоть слово…» И тогда он заплакал. Громко, жалобно, отчаянно. Рина схватила его и сжала в объятиях, целуя волосы, а Кёнсу прижимался к ней, как к последнему прибежищу, всхлипывая и вытирая слезы каждые несколько секунд, потому что они всё никак не заканчивались, словно решив пролиться за все те годы без них, когда Кёнсу запрещал себе поддаваться слабостям. Рина гладила его по голове и шептала: «Всё хорошо, маленький, всё хорошо… Не переживай, всё будет хорошо…», и не понимала, кажется, что Кёнсу плачет не от расстройства, а от стыда за своё счастье. Счастье не уезжать из этой семьи. Счастье не возвращаться в ненавистную нищету. Счастье не жить с жалким и ни на что не годным отцом… Кёнсу было безумно стыдно за это счастье. А ещё за понимание, промелькнувшее на прощание в кой-то веки трезвых глазах напротив, что сын вовсе и не огорчен таким раскладом дел... И слезы всё бежали по его щекам, а Рина всё касалась невесомо волос парня, заставляя его чувствовать себя ещё хуже от ещё большего удовольствия.