kill me or heal me

«Шин Хосок» — стучит мелом по доске молодой парень и отходит на шаг, критично оглядывая надпись, в итоге обводя буквы еще раз. Он смотрит на доску, наверное, с минуту, когда берет в руки тряпку, рваными движениями стирая написанное. Зал постепенно наполняется студентами, но их никто не стремится запомнить. — Шин Хосок, — говорит уже он, когда последний парень закрывает за собой дверь и находит подходящее место, — не знаю, сообщил ли кто вам мое имя. В студии царит тишина, но Хосок знает, это ненадолго. До тех пор, пока он им интересен и незнаком. — Я буду преподавать у вас тот предмет, что вы привыкли называть психологией, — он говорит достаточно громко, замолкая и обводя всех, кто сидит перед ним, быстрым взглядом. Девушек больше, несколько парней. Несмотря на достаточную паузу гула не поднимается, а в помещении свистит тишина, и Хосоку становится интересно, действительно ли это так, или свист слышен лишь в его ушах. — О чем поговорим? — О любви? — достаточно тихо, начиная неловко смеяться уже на середине слова, говорит девушка с первой парты, непроизвольно краснея. — Хорошо. К черту романтику, расскажите мне что-нибудь плохое, что есть в любви. Тишина понемногу исчезает, а на некоторых лицах появляются заинтересованные полуулыбки. Конечно же, они еще дети, их интересует любовь, по большей мере только любовь, но что действительно ужасного они могут знать о ней. Знать — не слышать с чьих-то слов или мерцающих экранов. Знать так, чтобы уверенно сказать сейчас. Хосок прислушивается, непроизвольно облизывая губы. — Её нет, — тонким, но неприятно-громким голосом говорит какая-то девушка, заставляя смотреть на себя ровно мгновение, тут же разочаровано отводя взгляд. Неинтересно. — Ну, она бывает неразделённой, — говорит другая, и Хосок хмурится. — Нет, ну давайте же, выдайте мне что-нибудь отвратительное. — Грязная, — выговаривает, удачно попадая в сложившуюся тишину, парень со второго ряда. Его волосы выбелены, хочется сказать, болезненно выбелены, а глаза достаточно черные для слов, вроде того, что он уже произнес. Хосок позволяет себе оттенённую улыбку. — Продолжай, — выдыхает он, и некоторые оборачиваются на названного студента, но это вовсе не смущает его, даже ни капли не отвлекает: на бледной коже не проступают розовые пятна, а в глазах только разливается интерес. Он странный. — Насильственная, к примеру, — тянет он, резко срываясь на быстрый, сумбурный даже темп, — я не говорю о каких-то фетишах, типа удушения, бдсм. Речь об отношениях, когда один человек тянет второго на самое дно. Физически, духовно, пусть даже в культурном плане — без разницы. Сам факт. Хосок ловит себя на мысли, что его пугают эти черные глаза, но в какой-то параллели нравится их владелец. — Хорошо. Кому-то уже удавалось прочувствовать что-то хотя бы образно близкое? Аудитория шевелится, каждому интересна чужая жизнь, но ни в чьих интересах нет раскрытия своей, отчего даже те, кто планировал, думал поднять руку или как-то указать на себя, затихают, боясь, будто окажутся на чем-то пойманы. — Может быть, кто-то оказывался предметом насилия? В воздух уверенно поднимается пара рук, а следом за ними еще несколько, уже не так смело. — Есть ли среди вас те, кто был в шаге от того, чтобы совершить это самое насилие над кем-то из близких? Какие-нибудь мысли, фантазии? Над партами поднято уже гораздо больше рук, что вполне логично, и тогда Хосок произносит наконец то, к чему так трепетно подводил весь разговор. — И найдется ли хоть один, кто чувствует необходимость совершать это насилие снова и снова? Конечно, никакой реакции, во взглядах не мелькают даже блики сомнений, разве что совсем легкие, где-то неразглядно глубоко. «Хорошо», — думает Шин, тихо вторя мыслям, и искусно, без всяких острых углов и обрывков, переводит тему, разговаривая о куда менее интересных явлениях и вещах. Он запоминает парня с болезненно выбеленными волосами, который ни разу не поднял руки, не дрогнул, в чьих глазах так и не зажглось ничего, кроме пытливого интереса.

несколькими часами позднее

Экран сотового предательски мерцает в последний раз и гаснет, намекая, что пора бы заменить батарею или хотя бы купить портативную зарядку, отчего Хёнвон ощущает слишком острое сожаление, осознавая, что из всего сообщения Хосока успел запомнить только «купи молоко и…». В темноте безлюдных переулков, где дома построены так плотно, что нет никакой уверенности, впишется ли машина в каждый из бесконечно узких проездов, что-то шевелится, и парень только вздыхает, аккуратно цепляя из пачки сигарету и закуривая. Клиент попался то ли живучий, то ли просто раздражающе-медлительный, но в заказе четко написано о четырех ножевых ранениях, не больше и не меньше, поэтому Хёнвону остается только ждать, беззвучно выдыхая белесый дым в воздух, вверх, где между крышами домов можно разглядеть ночное небо и даже несколько звезд. Возможно, сказки не врут и совсем скоро там загорится еще одна, стоит только частому, пыхтящему дыханию рядом прерваться. И черт бы побрал эти до идиотского точные заказы. — Не боишься? — хрипит тихо тело, из последних сил сжимая ладонь на одном из ранений, что уже никак не поможет. Голос выходит совсем слабый, и мужчина начинает дышать еще тяжелее после сказанных слов, выдавая, каких усилий ему стоит каждый вздох. — Чего же? — Хёнвон говорит легко и дышит едким дымом. У него голос низкий, может немного сиплый — едва ли от сигарет, скорее от идиотской осенней погоды, так и выбивающей из его тела весь иммунитет, оставляя лишь раздражающую недопростуду. Но в нем никакой вины или сожаления. Это вовсе не профессионализм даже с желанием не показывать клиентам свою слабость или несовершенность. Их просто нет: ни снаружи, ни глубоко внутри — нигде. Возможно, разве что в девчонке, что минут десять назад быстро прошмыгнула в свой подъезд, даже не оборачиваясь на темноту закоулок, или в теле, что пачкает сейчас тротуар собственной кровью, болезненно кашляя, и только отнимает чужое время. — Что окажешься, — он свистит, гудит, словно вот-вот готовая развалиться старая машина, но жертвует все силы, чтобы продолжить, позволяя тонкой темной лужице расползаться шире, — окажешься на моем месте. Шум и пыхтение прекращается с последней произнесенной буквой, отчего полная рука перестает прижимать рану, а глаза как-то стекленеют, и Хёнвон даже разочаровывается на мгновение. А ответа так и не услышал. — Все мы окажемся на твоем месте, — спокойно договаривает он, выбрасывая окурок: свои, все равно, быстро закроют это дело, так что нет смысла строить из себя заумного суперагента, заметая каждую ничтожную улику. На часах одиннадцать сорок три, и надо не забыть отзвонить информатору, чтобы тот зафиксировал очередной выполненный заказ, записав напротив точную дату смерти. Круглосуточный продуктовый попадется яркими вывесками и слепящей в темноте улицы рекламой скидок на пути к метро как-то по-удачному случайно, отчего Хёнвон быстро сворачивает, заходя в небольшой, но чрезмерно светлый магазин. Сотовый по прежнему разряжен, и под руки как-то само собой попадается все самое ненужное вроде замороженной пиццы, которая, парень уверен, окажется отвратительно невкусной, или двух литров апельсинового сока, на котором красиво написано, что фрукты выращены с любовью и заботой, но на деле это все — дерьмовый порошок, кое-как разведенный напополам с водой. Хёнвону плевать, он живет с Хосоком. У девчонки на кассе некрасивые голубые тени на веках, а еще, вероятно, совершенно внезапно бессмысленная жизнь, но это не важно. Она быстро пробивает продукты, почесывая нос между дешёвым чаем и йогуртом, и это, в общем-то единственное, что от нее требуется. Хёнвон забирает сдачу, неискренне улыбаясь этой случайной девушке, которая скорее всего и не задумывается, кто он и что, а слепо ведется на натянуто-красивую улыбку. Оставшихся денег должно хватить на билет в метро. — Боюсь ли я, — тихо проговаривает он себе под нос, непроизвольно улыбаясь, и задумывается снова, уже далеко не в первый раз. Кто-то думает, что у таких как Хёнвон шансов быть убитыми гораздо больше, нежели чем у остальных. Выполняя заказы и отнимая чужие жизни, он лишает шанса себя, все ближе и ближе подходя к краю, где обрыв — смерть. Но так думает кто-то. Кто-то — не Хёнвон. У него голова поднята ровно, а волосы не сминает капюшон. Он не прячет глаз, добровольно позволяя себя разглядывать, точно как изучает порой других: тех, у кого изредка спрашивает дорогу, или тех, с кем возвращается одним автобусом поздним вечером. Он не торопится, идет спокойно, даже почти медленно, не стараясь сбежать от окружающей обстановки, от окружающих мыслей. Хёнвон вдыхает морозный осенний воздух, не ощущая внутри никаких узлов паники или сомнений: были ли они вообще, остается вопросом. Ему легко вот так вот ходить, покупать едва нужные продукты в магазинах, готовить редкие ужины дома или обсуждать с Хосоком последние серии нового сериала сразу после просмотра. Ему легко выполнять заказы, смеясь над шутками информатора или слушая его смех сквозь помехи телефона, и не оставлять на душе, где-то под сердцем, тяжести греха. Он не убивает. Да, фактически он выслеживает объект, свою цель, выполняя все, что его попросили: просто выпуская одинокую пулю в грудину или же исполняя какие-то совсем повёрнутые фантазии заказчика. В конце, говорят, объект больше не дышит, послушно ожидая, когда его закопают глубоко под землей, чтобы было, кому ходить по уже ненужным костям, или попросту сожгут сохранив прах — пыль — в идиотски красивой вазе. Но Хёнвон в этом всем — просто оружие, способ, чтобы убить человека. Весьма дорогой, но надежный. Оружиям не свойственно принимать грехи тех, кто их использует. Хёнвон — киллер, и он не думает, что это плохо. Уже в метро он замечает молодого учителя, сидящего ровно напротив. Тот спокойно проверяет работы прямо на коленках, не особо обращая внимание на людей вокруг. Хёнвон не думает, что сильно отличается от него. Киллер — не маньяк, не убийца, не кто-то обязательно сумасшедший или, как пишут в книгах, злой. Киллер — это просто работа. Это Хёнвон.

///

— Как на работе? — машинально спрашивает Хосок, когда младший заходит в комнату, бросая быстрый взгляд на происходящее в телевизоре, и коротко целует парня в губы. От Хёнвона все еще исходит холод, вероятно, после улицы. Но он только улыбается, опускаясь рядом на диван, сразу же перехватывая плед. — Сам же говорил, что не любишь слушать рассказы о моей работе, — отвечает Хёнвон, не сдерживая смешка от того, как упорно старший не хочет делить плед, перетягивая его обратно на себя. — Снова какой-то мелкий чиновник, который никому, кроме его заказчика, не сдался. — Возможно, я спросил это только затем, чтобы услышать аналогичный вопрос, — поясняет Хосок и сдается, выпуская приятный материал из рук, но напоминает себе в который раз, что пора бы заказать уже и второй плед. Хёнвон вспоминает, что сегодня четверг, а значит у старшего действительно был первый рабочий день. Надо же, преподаватель психологии. — И у кого был урок? — Пара, — поправляет Хосок, но младший только закатывает глаза, — у первокурсников. — Еще одни пострадавшие от твоих разговоров о любви, да? — дышать на мгновение становится едва трудно, когда во взгляде старшего что-то вспышкой меняется, перетекает, заставляя ощущать что-то никак непонятное. — Положение позволяет, — только отвечает тот, в один момент смаргивая темную дымку с глаз. Хёнвон успокаивается, переводя взгляд на экран телевизора, где крутят какой-то не особо интересный детективный сериал, но Хосоку вроде бы нравится, так что пытаться переключить нет смысла. Он вздыхает, аккуратно ложась на колени старшего, и заглядывает в знакомые теперь глаза. — Что завтра думаешь делать? — Встречусь с одним другом, — отвечает спокойно Хосок, медленно перебирая волосы парня, отчего тот по-смешному щурится. — Давно хотели, но времени никак не было. Хёнвон прикрывает глаза, чтобы не видеть, как взгляд старшего холодеет, сменяясь вновь.