kill me or heal me

Кихёна раздражает — он обжигает пальцы о старую зажигалку, закуривая, и белесый дым некрасивым комком срывается с губ, растворяясь в комнате. Минхёк оборачивается медленно, беззвучно, сразу замечая пережатую в пальцах друга сигарету, и только цокает, едва недовольно, одним движением приоткрывая окно. Младший помнит, что тот ненавидит, когда курят, особенно у него в квартире. Помнит и снова затягивается, не скрывая улыбки. — Ты ошибаешься, — спокойно выговаривает Минхёк, садясь за стол напротив друга и опуская рядом чашку. В ней чай как всегда едва крепкий, почти без сахара. Кихён только стряхивает пепел, что серой пылью медленно летит прямо на кухонный кафель, а после переводит взгляд точно на друга, в который раз пытаясь разглядеть что-то за этим взглядом. Старший смотрит практически серьезно, но все еще как-то отстраненно, будто он совсем не здесь. — Может быть мы и друзья, — отвечает он, — но это не причина, чтобы я держался каждого твоего совета. Минхёк только усмехается, немного отворачиваясь, отчего белесая прядь падает точно на глаза, но парень не стремится ее убрать. Младшему никогда не нравилась эта прическа, этот взгляд, становящийся еще более темным в контрасте в выбеленными волосами. — Это даже не совет, — говорит старший спокойно и слегка щурится, выдавая свою задумчивость, — скорее предупреждение, наверное. Как бы это ни звучало. Кихёна бесит. Он докуривает сигарету, самую дешевую, до фильтра, отмечая как неровно бьют часы, стоит им двоим замолчать. Звук отбивающей стрелки нагнетает, раздражая еще больше. Минхёк сидит спокойно, со слабым интересом разглядывая друга и что-то в своей чашке, будто не замечая всего этого периферического шума. Сумасшедший. — Как ты можешь предупреждать меня о том, о чем понятия не имеешь, — наконец не выдерживает младший, выплевывая на одном дыхании, и только после делает глубокий вдох, чтобы сохранить или поддержать надорвано-спокойный вид. — Просто не ходи к нему, — повторяет Минхёк, подчеркнуто ровно и прохладно, будто указывая на эмоциональность друга одним лишь тоном. Он чувствует, насколько напряжены плечи Кихёна, и понимает, что после следующего шага тот уйдет. Вероятно, молча, но специально громко топая ногами. Возможно, не вернется. — Отстань уже, — устало выдыхает парень, отчего фраза выходит едва слышной. И старший усмехается. Конечно же, Кихён так ничего и не понял — вряд ли поймет сейчас. Неизвестно, будет ли шанс потом. — Будь в тебе чуть больше разума, — медленно, осторожно проступает последний шаг Минхёк, не сдерживая открытой улыбки. — Что тогда? — Все было бы иначе, — заканчивает он. Комнату заливает серым светом, и Кихён даже не отрицает, не решает спорить, будто действительно понимает и сам. И только в глазах какой-то тусклый отблеск интереса — Минхёк замечает его, притягивает словно магнит. И делает последний глоток, после вставая и прикрывая окно. Кихён понимает и уходит молча, не оправдывая ожидания о шумных шагах или хлопающей двери. В его сотовом уже открыт диалог с Хосоком, где на предложение встречи отвечено согласием.

часами позднее

С их последней встречи прошло не меньше трех недель, но, по правде, не изменилось абсолютно ничего. Эта очевидность простреливает Кихёна остро, прямо на пороге, предупреждая, что дальше не стоит ждать никаких чудес. «Будь в тебе чуть больше разума». Парень понимает все, возможно, даже слишком хорошо или жестоко для себя: он всегда разумно, с практически идеальной точностью определял, как будет логически верно, выгодно поступить в той или иной ситуации. Он всегда вычислял это, безошибочно доводя мысли до ответа. И выбирал неверный. Это даже не игра, не осознанное желание потопить собственный корабль. Здесь что-то, что невозможно здраво объяснить, не нарисовав себя безумцем в чужом взгляде. Это то, что так строго отрицает Минхёк, запрещая прислушиваться и уделять внимание, пускай Кихён и почти уверен, что тот лишь убедительно лжет. Так или иначе, но к Хосоку не стоило идти. Его номер не нужно было оставлять, а на сообщения — нельзя отвечать. Кихён знал это, знает и анализирует сейчас, снимая обувь и проходя в глубь квартиры. Он, кажется, был в курсе насчет Хёнвона изначально. Понимал природу их, Хосока с Хёнвоном, отношений. Слышал о работе последнего. Был абсолютно предупрежден, чтобы вовремя ловко выпутаться, исчезнув. Сейчас он все еще чувствует это, заглядывая в глаза Хосока со знакомыми темными бликами и чем-то еще. Чем. Он не переводит взгляд на губы — боится проиграть, так и не начав. — Я скучал, — открыто признает старший, стоя ровно напротив и склоняя голову чуть вбок. Он не прячет глаз, не думает так явно, как Кихён, не боится разглядывать его так, будто видит впервые. Хосок позволяет себе все медленно, спокойно и без надрывов, плавно перетекая из одного в другое. Это завораживает, гипнотизирует, словно ядовитое растение, в следующую минуту готовое убить. — А Хёнвон? — младший старается звучать так же, не сильно выбиваясь из общей нити. Это нормально ведь, говорить о третьем, держась на расстоянии, спустя три чертовых недели. Кихён делает вид, что все в порядке. Хосок не делает — у него действительно все в порядке. — Интересно, — отвечает парень, только на мгновение сжимая губы в плотную полоску, — он все так же ходит, живет. Теряется в толпе, а никто и не подозревает, что он рядом: ездит с ними в метро, на работу, возвращается точно так же поздней ночью. И сколько еще таких, которые хуже, безумцев, убийц. Их не вычислить. Ты можешь стоять в метре от собственной смерти, но не сделать ничего. Не любопытно? Младший не понимает, Хосок чувствует это. Отчего-то желание прикрыть глаза становится неизбежным, осторожно, словно в замедленной съемке безызвестного фильма, и оказаться в той самой аудитории, где первокурсники вслушиваются в любые его слова. Увидеть взгляд того парня — он точно поймет. Старший вдыхает, отбрасывая мысли. Нечего затягивать себя глубже в болото — это привычка, как правило, мертвых. Кихён живой, стоит напротив, все еще боится что-то сделать или вернуть. И это тоже любопытно. Возможно, чуть менее глубоко и чуть более поверхностно, но от этого не менее важно. Хосок подходит ближе сам и внутренне усмехается. Конечно же, он остается рядом, еще не соприкасаясь, но уже ощущая биение чужого сердца. Младший ломается красиво, с надеждой прикрывая глаза, оставляя ресницы мелко дрожать, и первым тянется за поцелуем. Хосок тоже живой, и когда ему тянутся, то ли прося, то ли предлагая, он дает. Немного едва грубее, чем хотелось бы, сминая мягкие губы и сталкиваясь зубами, и делает шаг вперед, совсем маленький, но достаточный, чтобы подхватить чужое тело, а через мгновение уже опустить на стол, уверенно укладывая ладонь на кихеново бедро, поглаживая. Тот вздрагивает заметно, соскальзывая рукой на плечо и с силой отрывая, поднимая взгляд с искусанных уже губ на глаза. — Ты не любишь меня, — младший выговаривает это слишком странно, будто режет, с заметной верой, но все-таки больше убедительно, — у тебя Хёнвон. — Ты знаешь, — Хосок отвечает не обдумывая, отчего мысль о важности всего происходящего невольно отравляет мысли, — я люблю его. И тебя. Вас обоих, возможно, одинаково. «Будь в тебе чуть больше разума». — И выбрать я не смогу, — заканчивает парень, заставляя едва ли не физически Кихёна ощущать свою слабость, прогоняя слова Минхёка в мыслях сотни раз. И отпускать, опускаясь до легкой улыбки. Хосока не стоит допускать до людей. Особенно до таких, вроде младшего. Но Кихён сам ведет ладонью до затылка парня, неуверенно приближая чужое лицо ближе, предлагая очередной поцелуй. Он позволяет старшему все, каким бы ничтожным это все ни было.

///

У Хёнвона в левой руке — газировка, какая-то отвратительно сладкая и явно вредная, но это все еще лучшее, что может предложить дешевый ларек в паре кварталах от дома. В правой же — сотовый, и пальцы лениво листают ленту новостей, в который раз не находя ничего интересного. Приходится сделать еще один глоток и взглянуть на время. Девять сорок. Вроде бы, Хосок говорил, что его встреча закончится где-то к десяти. По правде, младший даже не помнит, с кем тот решил увидеться и зачем. Кажется, с другом. Возможно, ему стоит больше интересоваться жизнью собственного парня. Хёнвон опускается на первую попавшуюся скамейку, аккуратно обходя бесконечные лужи. В кармане пальто пачка сигарет, а там — одиноко валяется последняя. Мысль, когда стоит ее скурить, проникает в голову одновременно с мелодией вызова на телефоне. — Привет, — информатор звонит вне графика, и голос у него низкий, но нервный, отчего тело само по себе на мгновение сковывает легким страхом, что что-то могло пойти не так. — У нас тут заказ, как раз под тебя. «Под тебя». Хёнвон слишком хорошо знает эту фразу и этот тон, означающие, что им снова подкинули что-то, от чего отказались все, но не откажется младший. — Ну давай, — только отвечает он, лениво оглядывая редких прохожих. Интересно, какова вероятность, что целью будет кто-то из них? — Заказчик явно псих, — вместо подробной инструкции информатор только продолжает бросаться эмоциями, — но цену заломил приличную. В несколько раз больше, чем дают обычно. Скину тебе все сообщением, боюсь я перепутаю или ты забудешь что-то. Хёнвон только прикусывает губу. Было бы любопытно увидеть всех заказчиков, с кем он успел поработать, лично, в лицо. — Хорошо. Сообщение приходит через несколько минут, и младший ждет еще немного, прежде чем открыть. Инструкция оказывается и вправду длинной, долей безумия не уступающей всяким ритуальным и фанатичным заказам. Кажется, теперь Хёнвон понимает, о чем говорил информатор. Под текстом в две строчки по ошибке не стертые данные заказчика, и младший старается не вчитываться — это точно не в его правах. Но цифры, которое навязчиво ловит периферийное зрение, кажутся слишком знакомыми, будто они уже могли где-то встречаться. Парень жмурится, стирая нелепые наваждения из головы, а после уверенно переводит взгляд еще ниже, туда где прикреплено фото и данные объекта. «Ю Кихён,» — читает Хёнвон, вглядываясь в фотографию. Парень кажется обычным и нет одновременно. «Я беру. Заеду в офис за всем необходимым,» — печатает быстро младший, кидая сотовый в карман. До офиса оказывается совсем не долго, и парень возвращается обратно на улицу уже через сорок минут, когда информатор вовремя скидывает координаты Кихёна. Вокруг уже абсолютно темно, и ветер дует прохладный, отчего собраться с мыслями выходит легче. Хёнвон успокаивается легко, но непонятное предчувствие все еще остается где-то в подсознании. Ю Кихён находится через двадцать семь минут, но младший округляет до получаса. На объекте слишком рваные джинсы, открыто демонстрирующие замерзшие коленки, а осенний ветер беспокойно треплет неспрятанные за шапкой волосы, и в голову совершенно неожиданно проникают нелепые мысли о простуде и безмозглости. Хёнвон моргает, отдергивая себя. Какая к черту простуда, сегодня ночью Кихён умрет. Парень, будто услышав чужие мысли, замирает, но не оборачивается. Рядом нет никого, да и ближайший фонарь, что должен работать, бесстыдно игнорирует свои обязанности, из-за чего вокруг еще темнее, чем могло бы быть. И младший решает не медлить, беззвучно доставая обычный шприц с наркотиком. Он уже работал в этой манере, но именно с этим препаратом не знаком. Кихён вздрагивает, наконец быстро оборачиваясь, когда на его плечо ложится ладонь, крепко цепляясь, но острая игла быстро скрывается в коже на шее, и наркотик попадает в кровь. По правде, здесь все и заканчивается. Хёнвон быстро подхватывает парня, когда тот ожидаемо теряет создание, и прикидывает, что до нужного места Кихёна тащить минут пять. Этого должно вполне хватить, прежде чем парень придет в себя, но не будет ничего чувствовать. На мгновение младший даже задумывается о личности заказчика, который явно специально попросил ввести в кровь именно это вещество из десятка схожих. Попытка сделать смерть менее болезненной? Или способ заставить видеть, как его убивают, до самого конца? Когда они оказываются на месте, Хёнвон скидывает Кихёна на землю, следом снимая рюкзак, и вглядывается в спокойное лицо: либо этого парня слишком сильно любят, либо, точно так же, ненавидят. Тот жмурится, медленно открывая глаза, и хватает ртом воздух как-то особенно нервно, словно в панике. Младший знает — он не сможет говорить. Кихён же медленно оглядывается, врезаясь взглядом в убийцу, нет, киллера, и тут же успокаивается. Хёнвону кажется, что его узнают. Только вот он видит Кихёна в первый раз. Не особо приятное знакомство. Он приседает, осторожно доставая из сумки скальпель. Кихён следит за каждым его движением, но в глазах едва мелькает удивление, когда он видит предмет. Младший еще раз проверяет инструкцию в сотовом, прежде чем начать. Кажется, его жертва вовсе не боится, остается только надеяться, что виной этому — действие наркотика. Так даже легче — убеждает себя Хёнвон. Только ком, мешающий ровно дышать, почему-то образуется именно в его горле, когда он переворачивает тело на земле, медленными, но рваными движениями разрезая одежду парня, открывая кожу на спине. По правде, он никогда не писал скальпелем на ком-то. Ровно как и не получал подобных заказов. Хёнвон слышит, как шумно вдыхает Кихён, будто знает, что случится в следующий момент, и плавно надавливает холодным металлом на теплую кожу, прогоняя нужную фразу в мыслях десятки раз. «Любовь стоит дорого». На спине Кихёна, прямо по лопаткам, безумно много родинок. И крови. Скальпель двигается под кожей спокойно, рисуя одну букву за другой. У Хёнвона дрожат руки. Он заканчивает надпись, понимая, что уже испачкал ладони в крови, и аккуратно оборачивает парня обратно. Кихён смотрит то куда-то вверх, то вниз, на Хёнвона. Он едва сводит брови, но в глазах нет слез, а во взгляде — ненависти или боли. Младший напоминает себе, что тот под наркотиком и вряд ли сможет что-то почувствовать. И это даже как-то несправедливо. На вид Кихёну не больше двадцати четырех, и он точно не какой-нибудь чиновник или золотой сынок. В его смерти нет совсем никакой выгоды и логики. А сейчас у парня кровавая метка во всю спину из нескольких слов, с которой его, вероятно, и запомнят, но о которой он никогда не узнает, и какие-то десять минут жизни. Хёнвону впервые кажется, что он делает что-то не так. — Эй, — хрипло начинает он, демонстрируя окровавленный скальпель и нарушая все правила инструкции сразу, — мне кажется, будет неправильно, если ты не будешь знать. Взгляд Кихёна меняется почти незаметно. — Я, — продолжает младший, но тут же исправляет себя, — мне сказали написать это на твоей спине. Скальпелем, знаешь. Любовь стоит дорого. Там много крови. Кихён только прикрывает глаза, едва кивая — ему тяжело шевелиться из-за наркотика. Хёнвон только вздыхает, вспоминая, что должен сделать дальше, и крепче сжимает оружие в руках. — А сейчас, — он облизывается, мельтеша глазами в поиске подходящих слов, — я должен буду вырезать твое сердце. И ты умрешь. Кихён вновь повторяет кивок, не прекращая смотреть на парня, но в его взгляде все так же практически нет ничего. Хёнвон уверен, что делает что-то не так, когда находит свою ладонь крепко сжимающей кихенову. И приставляет тот же скальпель к груди парня, надавливая. Кихён сжимает чужую ладонь в ответ, и младший чувствует, как щиплет его глаза. Еще несколько долгих мгновений пока острый металл вырезает плоть, и глаза парня наконец закрываются, а ладонь медленно ослабевает, пускай сердце все еще бьется. Хёнвон буквально отползает от стремительно холодеющего тела, когда понимает, что закончил. Он набирает сообщение информатору, борясь с дрожащими руками, и отбрасывает телефон в рюкзак. Дрожь не проходит ни через десять минут, ни через двадцать: парень вдыхает ночной воздух, останавливаясь среди улицы всего в двух кварталах от собственного дома, когда бешеная мысль вгрызается в сознание — Кихёна убил он сам. Взгляд опускается на ладони как-то самостоятельно, но тут же поднимается обратно, проверив, что кровь надежно стёрта, спрятана так, что никто не заметит. Только сам Хёнвон видит ее. Она смыта с кожи, но впитана глубже — в саму плоть, растворена в его собственной крови. Младший ощущает, что теряется. Он возвращается домой через полчаса, тихо снимая обувь вместе с пальто, в кармане которого так и осталась пачка с единственной невыкуренной сигаретой. Часы говорят, что уже достаточно поздно, и Хосока будить не стоит. Только в следующий момент выключатель шумно щелкает, а свет в прихожей включается. И Хосок точно не спит. Вряд ли даже ложился. Хёнвон чувствует, как под ребрами начинается разливаться и гореть паника, но не может осознать, отчего. — Где был? — выговаривает Хосок как-то однотонно, почти холодно. — Работал, — отвечает неровно младший, опираясь ладонью о ближайшую тумбу. Ничего не происходит. — Кихёна убили, — не делая никаких пауз и не задавая других вопросов, сообщает старший. В глазах на секунду темнеет, и Хёнвон понимает, что его тошнит.