kill me or heal me

Хёнвон хорошо помнит ту зиму. Казалось, непривычно сильный мороз снова начнет покалывать кожу, стоит только хорошо зажмуриться. Он не уверен, началось ли все именно тогда. Но тот день определенно надолго остался в его памяти. Они с Чжухоном ждали выхода этого фильма слишком долго и трепетно, бурно обсуждая каждый трейлер, предполагая возможные повороты сюжета и едва ли не отсчитывая дни до премьеры. И вот сейчас, в самый, Хёнвон был тогда уверен, значимый день зимы, он стоит у дверей кинотеатра в полном одиночестве, все еще стараясь бороться с морозом. Пальцами уже больно даже просто двигать, а до начала фильма осталось каких-то десять минут, и семнадцатилетний Хёнвон честно проклинает Чжухона со всеми его курсами, группами, музыкой и еще черти чем. В мысли медленно закрадывается идея подло предать дружбу, забежав в кинотеатр, и спастись от холодной смерти, но рядом кто-то ненатурально откашливается. Хёнвон оборачивается на звук молниеносно, попутно уже придумывая все, что собирается высказать прямо сейчас. Только перед ним вовсе не Чжухон. — Ты же Хёнвон? — парень заметно ниже, а еще на нем нелепая шапка и не по погоде тонкая куртка. И это все, что успевает отметить младший, неопытно упуская неловко мельтешащий взгляд и искусанные губы. Он только кивает, но незнакомец выдыхает как-то спокойно, что, по правде, особо не разъясняет ситуацию. — Извини, просто этот придурок Чжухон сказал только то, что ты высокий и будешь стоять с таким лицом, будто готов убивать, — неловко посмеивается парень, — черт, совсем забыл, я Хосок. Хёнвон старается прикрыть глаза прежде, чем парень, Хосок, заметит, как он их закатывает. Ну конечно, послать в такой важный день вместо себя какого-то знакомого, это так в стиле Чжухона. По крайней мере, этот парень назвал младшего придурком, а значит в людях он разбирается. В конечном счете они опаздывают на сеанс на целых пять минут, что очевидно плохо действует на Хёнвона, но улыбка Хосока, тогда еще не совсем искренняя, все компенсирует. И это немного странно. Хёнвон не уверен, что, если сильно зажмуриться, кожу будет покалывать именно мороз. Тогда, осторожно оборачиваясь на Хосока, когда на экране происходило что-то интересное, Хёнвон думал, что подвергся укусу змеи: сравнивать ему было, по правде, не с чем, но ощущения были какими-то неуловимо странными, почти болезненными. А еще он был уверен, что Хосок в конце концов точно поразит его, словно тот самый змеиный яд. Хёнвон облизывает губы и не уверен, что хочет бороться. А фильм ему даже не понравился — сплошное разочарование. Позже, пока они идут домой, а пронизывающий ветер уже не кажется таким холодным, он узнает, что Хосок старше его на пару лет, и с Чжухоном он познакомился как раз из-за музыки. Хёнвон считает старшего восхитительным с того момента. Первое время они общались через Чжухона, но вскоре тот куда-то исчез: говорят, что уехал, но сам Хосок молчал и не особо любил говорить на эту тему. Младший тогда решил, что они, вероятно, как-то очень сильно рассорились и быстро выпустил эту мысль из головы. Та зима, кажется, всегда будет возникать в памяти, стоит Хёнвону прикрыть веки. Тогда они познакомились, и он совершенно точно влюбился в Хосока мгновенно. Тогда же что-то и пошло не так. Хёнвон распахивает глаза со вздохом, постукивая пальцами по коленям и откидываясь куда-то назад, вглядываясь в мутно-зеркальный потолок. Смысла искать что-то в прошлом уже нет.

Кихён мертв.

Когда в дверь ванной осторожно стучат, Хёнвон не может точно сказать, сколько уже просидел здесь, на холодном кафельном полу. Хосок проходит в комнату медленно, осторожно переступая порог босыми ногами. Он молчит, но по нему видно — он подбирает слова, хочет что-то сказать. Хёнвон замечает в руках старшего кружку с водой только когда тот протягивает ее ему. И, честно говоря, он благодарен. Вода помогает плохо, но теперь младший может посмотреть Хосоку в лицо. Он слишком изменился с тех пор. Едва заметно, в каких-то крохотных мелочах, но это вовсе не тот парень, которого Хёнвон встретил когда-то около кинотеатра. Это не его взгляды, мимика и эмоции. Младший жмурится непроизвольно, ускользая от зрительного контакта, будто бы боясь увидеть свое отражение в чужих глазах: он изменился точно так же. — Нечего тут сидеть, — выговаривает Хосок тихо и берет парня за руку, поднимая и вытягивая в гостиную. Хёнвон понимает, что глаза щиплет от слез, только когда пытается вглядеться в часы, одиноко висящие на стене. Те расплываются, отказываясь показывать время. Старший сидит на диване напротив, и становится понятно: он вот-вот скажет то, что абсолютно перевернет их отношения. Мысли немного путаются, но младший пытается оправдать себя: в одном только Сеуле сколько этих Кихёнов, разве он мог быть уверен наверняка, что именно этот окажется тем самым. Парень сглатывает, осознавая, насколько неубедительно это звучит, и отводит взгляд куда-то в сторону, куда угодно, лишь бы не видеть Хосока. Тот точно все поймет, если еще не понял, стоит ему только столкнуться с глазами младшего. Будет ли он его осуждать? Или ненавидеть? — Я, — Хёнвон выдыхает, борясь с эмоциями: глаза все еще ужасно красные, но слезы больше не мешают разглядывать угол стола или положение рук старшего. — Я не… Слова немного путаются, ускользая, а ком в горле появляется совсем некстати, совершенно мешая говорить. Говорить что? То, что он не убивал Кихёна, а просто выполнял работу, как какое-то оружие или средство, а вся вина убийства лежит лишь на заказчике. Он повторит это в бесконечный раз, но будет ли верить в свои слова сам? Хёнвон не понимает, что изменилось. Но сейчас он не уверен, что Кихён умер не по его вине. — Я не, — продолжает он, закрывая лицо руками, цепляясь пальцами за отросшие волосы, — я не мог знать. Не в силах оторваться от собственных мыслей и образов, задавая себе нескончаемые вопросы, даже на часть из которых он сам не знал ответа, Хёнвон не мог и мельком взглянуть на Хосока, убедиться в его эмоциях. Возможно, он улыбался или его лицо искажали ненависть и отвращение. Разочарование? Больше всего Хёнвон боялся не увидеть на лице старшего эмоций вообще, а заметить лишь тот потемневший взгляд. — Это ведь был ты? — спокойный голос Хосока разрезал тишину вопросом, услышать который младший боялся больше всего. Как будто он сам знает, был ли это он. Был ли у него шанс сохранить Кихёну жизнь, отказавшись от задания. Хёнвон готов был поклясться, что эти минуты были, пожалуй, самыми тяжелыми в его жизни. — Это же ты убил его, верно? — повторил старший, но в его голосе вовсе не звучало обвинение, скорее что-то другое, не совсем еще понятное. — Я, — младший поднимает глаза, сталкиваясь с темнеющим, переливающимся взглядом Хосока, и сейчас он почти готов повторить, что он просто киллер, не убийца, но. — Прости. Голос выходит слишком не своим, дрожащим и пугающим, словно это выговаривает и не Хёнвон. Старший выдыхает, почти фыркает, прикрывая ладонью рот, где губы лишь на мгновение искривились в подобии какой-то полуусмешки, а взгляд сделался совсем уставшим. Будто Хосок ждал этого, но до конца надеялся, что не услышит. А после медленно встал, выходя из комнаты. Тогда младший понял, что вовсе не хотел говорить этого. «Прости» вырвалось как-то само собой, совершенно необдуманно и ненамеренно. Хёнвон просто выдохнул, не готовый разобраться в этом прямо сейчас, чувствуя лишь, как глаза снова щиплет от слез.

///

Хосок хорошо помнит, что шторы в его кабинете старые и сломаны именно у его окна: что ни делай, их никак не повернешь и не закроешь, приходиться только щуриться и прикрывать глаза уже от осеннего, но от этого не менее яркого солнца. Аудитория тогда была уже пуста, а свет выключен за ненадобностью, и во всем этом было что-то уютное. Не то что бы парень всегда мечтал преподавать, но тогда, в первые дни, это все навивало какую-то светлую ностальгию. Не скука по тем дням, когда он сам сидел за партой, но что-то близкое. Совсем скоро он, наверное, возненавидит всех этих первокурсников с их конспектами, зачетами, рефератами и прочим, точно так же, как и они его. Но тогда Хосок позволяет себе даже прикрыть глаза, глупо наслаждаясь моментом, прежде чем наткнуться на тетрадь, никем не подписанную. По правде, он все еще не знает, зачем собрал конспекты после первой же, ознакомительной, как принято говорить, лекции, на которой вовсе и не просил ничего записывать. Но в безымянной тетрадке почерк понятный, немного острый и рваный, словно его владелец куда-то сильно торопиться или, что вероятнее, не поспевает за мыслями. В тетради коротко записаны ключевые слова, где-то даже с пояснениями. И это как-то неожиданно приятно. А после Хосок перелистывает тонкую страницу, отчего черты лица в мгновение становятся незаметно острее, холоднее. Меняется даже взгляд, в котором будто растекается что-то пугающе-темное. «А что насчет Вас?» — жирно выведено в конце, после множества записей о насилии. Владелец тетради становится очевиден — тот самый парень со странным интересом в темных глазах. И белыми-белыми волосами. Он начинает пугать.

несколько дней спустя

Хёнвон ожидал, что ему будет сниться Кихён. Будут сниться его глаза, его последние вздохи. Будет сниться кровь на собственных руках. Но не Хосок, безэмоционально обвиняющий его, ненавидящий. Хосок, для которого Кихён оказался важнее, который больше не любит младшего. Это заставляло просыпаться посреди ночи с надрывным вздохом, задыхаясь, и бояться засыпать вновь. И это, вероятно, привело его сюда. Дисплей сотового вновь высвечивает звонок от информатора, который, впрочем, также вновь оказывает сброшен. Хёнвон не отвечал уже около трех дней, и это, по правде, не лучшее решение, но он старается не думать об этом. И поднимает взгляд на меню бара, в котором, что неудивительно, только алкоголь и легкие закуски. По правде, младший нечасто бывает в подобных местах. Один — впервые. Он оглядывается, замечая компанию друзей за большими стаканами пива, несколько людей, сидящих парами, возможно, за каким-то серьезным разговором с чем-то более крепким в бокалах. И пару одиноких пьяниц. Хёнвону, по правде, здесь совсем не нравится, отчего желание уйти побыстрее разгорается только сильнее. Но его мягко зовет вернувшийся бармен и младший почему-то считает, что теперь выбора нет. И снова поднимает взгляд к списку напитков, совершенно не понимая, с чего следует начинать. — Вы тут, видимо, в первый раз, — продолжает молодой парень за барной стойкой, не сдерживая доброй усмешки. Хёнвону попросту неловко и катастрофически неуютно, из-за чего даже «да» в ответ звучит как нелепо. — Начните с виски, — предлагает бармен, попутно уже доставая нужную бутылку, и младшему только и остается, что согласиться легким кивком. Хёнвон поднимает взгляд на бармена только когда тот опускает небольшой стакан с алкоголем прямо перед ним. И замирает. — Что-то не так? — тот спрашивает с улыбкой, явно рабочей и натянутой, ведь в черных глазах парня отчетливо видно полное неучастие и безразличие. И Хёнвона цепляет это. Эти черные, темнее обычного, глаза, которые он, кажется, мог видеть где-то еще. И тот контраст, с которым они сочетались с высветленными до холодного снежного оттенка волосами. Те немного отрасли, что прикрывали брови и, вероятно, порой совсем неприятно лезли своему владельцу в глаза. Младший быстро проскользил взглядом вниз до бейджика с мелким «бармен» и более крупным «Ли Минхёк». Парень казался интересным, но немного неприятным: смотрел остро и холодно своими этими черными глазами. И, вообще, был весь какой-то… — Ничего, — наконец ответил Хёнвон, выпивая все содержимое стакана залпом, тут же на мгновение жмурясь. Минхёк понимает это в свою пользу, доливая янтарную жидкость в опустевший стакан. Младший не решается возражать. — Все эти стереотипы, — зачем-то тихо, но вполне слышимо проговаривает он, — глупость такая. — Решили, что поход в подобное место и разговор с барменом вроде меня решит все проблемы, словно в каком-то фильме? — с каким-то игривым прищуром, который, впрочем, не создает должного ощущения, пробует угадать парень. Хёнвон отпивает немного от стакана, так и не опуская его, и ощущает, как начинает пьянеть. Что же, это именно то, чего он так ожидал. Только от этого ничто не меняется. — Все настолько очевидно? — интересуется младший с легкой улыбкой. Минхёк кажется странным, именно сейчас, когда начинает разглядывать Хёнвона, даже не пытаясь это как-то скрыть, будто изучает какое-то явление, предмет, жертву. Точно так же, как и сам младший изучает фотографии заказанных людей. Как изучал фотографию Кихёна. Мысль об убитом заставляет помрачнеть. — Интересно, — продолжает Хёнвон, вспоминая, что алкоголь прежде всего развязывает ему язык, что кажется совсем не выгодным в сложившейся ситуации, — что стоит делать, если мысль, которой ты придерживался большую часть жизни внезапно начинает казаться неверной? В глазах бармена что-то легко, тихо и плавно сменяется, создавая ощущение, что парень, которого младший видит впервые, только и ждал этих слов. Хёнвон допивает виски, списывая это на алкоголь. — Ну, знаете, — Минхёк тянет, но выглядит уверенным, а улыбка на тонких губах все меньше кажется искренней, — во что бы ты ни верил, будь то идея, что цветы будут лучше расти, если поливать их слезами, или что всякие киллеры вовсе не убийцы, а лишь оружие, когда настоящими убийцами являются их заказчики, это все остается правдой или чем-то верным ровно до того момента, пока ты сам не сомневаешься в этом. Таков и весь принцип правды: она своя для каждого человека и редко зависит от чьих-то слов. Младший вздрагивает, ощущая себя пойманным, но бармен говорит об этом слишком гипотетически, не указывая и не обвиняя, и взять себя в руки становится чуть легче. В конце концов, откуда этому парню что-то знать? Он выглядит не многим старше школьника и, кажется, просто играется. Хёнвон убеждает себя в том, что этот парень с выбеленными волосами просто не может быть «пугающим». Но прерывает разговор, спрашивая на сколько он выпил. Минхёк говорит счет почти сразу, с рабочей улыбкой принимая нужную сумму и выговаривая что-то вроде «приходите к нам еще». Младший не думает, что это случится. —  То, что ты остался один, не значит, что ты победил, Хёнвон, — слышит он последнее, прежде чем выходит из бара. Холодный осенний воздух отрезвляет, и младший надеется, что услышанное — лишь игра затуманенного алкоголем разума. Сообщение приходит на сотовый, когда парень успевает пройти пару районов и достаточно замерзнуть, но успокоиться: просто вглядываться в старые фонари и облачное, давно беззвёздное небо. Это немного отвлекает от меланхолии. Но сообщение оказывается даже не открытым, когда Хёнвон замечает, что оно от информатора. Спустя еще минут пять и два пройденных дома, парень решает, что по-детски игнорировать уже не актуально и набирает нужный контакт. — Я ни на что не соглашался, какого черта, — он не дает информатору даже поприветствовать себя, параллельно сворачивая во дворы, решая не пугать случайных прохожих возможными фразами. — Да успокойся ты, — говорят на том проводе, — что мне оставалось делать, если ты все мои звонки сбрасывал? Мне же надо куда-то заказы девать, не самому же идти. «…убивать». Хёнвон уверен, что парень замолчал, не договаривая последнего слова, но оно всплыло в мыслях у них обоих. — Я отказываюсь, — уже спокойно отвечает младший, перехватывая телефон в другую руку, и опускает ладонь в карман в поисках сигарет. Как же давно он не курил. — Ты издеваешься, — в динамик почти ноют, — познакомься на досуге с пунктами договора, ты же знаешь, что должен отработать две недели даже после заявления об увольнении. А от тебя и того не было. Хёнвон опирается о первое попавшееся дерево, затягиваясь. — Плевать, — говорит он, выдыхая белесый дым, — если надо, я могу заплатить неустойку, мы оба знаем, что мне хватит денег. Но я больше не собираюсь, — младший хмурится, обхватывая губами сигарету, и так и не заканчивает. — Да мать твою, — не выдерживает информатор, — выполни этот чертов заказ, к нему даже инструкций нет никаких, а после хоть в монастырь вали, что ты как мудак-то. Хёнвон рассматривает дым, пепельно-белый, даже зачем-то сравнивая его с волосами того бармена, он уже забыл, как его зовут, и старается не думать, что подписывается, возможно, на очередное убийство. В конце концов, если он не прав, то сколько у него уже таких было. — Ладно, — выдыхает младший и, кажется, слышит приглушенные самодовольные возгласы парня. — Пришлю сообщение, как все будет готово. Информатор сбрасывает звонок первым, и Хёнвон открывает их переписку. Дыхание перехватывает одним моментом, а руки становятся смертельно холодными, едва удерживая сотовый. В сообщении четко прописан их, Хёнвона с Хосоком, адрес. Парень читает быстро, ошалело бегая взглядом по строчкам, и с трудом сдерживается, чтобы не разбить чертов телефон об асфальт, когда читает «клиент тот же, что и в предыдущем заказе» в самом конце.

///

Хёнвон стоит на лестничной клетке около двери в собственную квартиру непозволительно долго, пытаясь понять хотя бы часть происходящего, всматриваясь в ключи, лежащие в подрагивающей ладони, которые впервые выглядят чем-то неправильным. Приходится прикрыть глаза и вздохнуть, в надежде, что это хоть частично позволит успокоиться. Кто-то заказал убийство Кихёна. Это, вероятно, был первый шаг. Смерть этого парня повлияла на его семью и круг знакомых, но также она повлияла и на Хосока с ним самим, Хёнвоном, но теперь клиент просто назвал адрес. Его цель — Хосок? Или, возможно, он сам? Или они оба. И кто это, черт возьми, может быть. Вздох звучит особенно громко, но Хёнвон действительно ничего не понимает, бесконечно прикидывая, чем может обернуться для него открытие двери в свою же квартиру. Руки вдруг перестают дрожать, а ребра не ломит от какого-то навязчивого предчувствия, и младший решает, что, скорее всего, это адреналин или что-то похожее. По правде, он не очень-то разбирается во всем этом. Но решает больше не медлить. Замок щелкает особенно шумно, а ручка не поддается с первого раза, но в конечном счете Хёнвон все-таки попадает в квартиру. Внутри темно, темнее обычного, пускай на улице уже и поздний вечер. Парень пытается прислушаться или хотя бы разглядеть что-то, но вместо этого ощущает лишь внезапный холод, разливающийся где-то по затылку. И не сразу понимает, что дело вовсе не в сквозняке — на него нацелен пистолет, дуло которого и холодит чуть выше шеи. Он успевает шумно сглотнуть, перевести дыхание, прежде чем Хосок обходит его, не опуская оружие, и останавливается практически напротив, держа прицел где-то между глаз. У Хёнвона опыт, и он понимает, что спусти старший курок сейчас, и он труп. Сам Хосок, вероятно, понимает это точно так же. Он не кажется напуганным или взвинченным: лицо спокойное, а глаза выжигающе-черные. Он держит пистолет в одной руке, но уверенно, ровно, будто был специально научен или хотя бы делал это столько же раз, сколько и младший. И это пугает. Даже больше самого оружия, готового убить в считанные секунды, оставив на обоях некрасивое пятно. Хёнвон, кажется, даже догадывается, в чем причина: Кихён. Наверное, для Хосока тот действительно значил большее. Наверное, Хосок действительно ненавидит. Старший всегда был вспыльчив, когда дело касалось его чувств. — Хосок, — выдыхает младший едва слышно, не боясь смотреть тому прямо в глаза. В нем, кажется, что-то трещит — брови изгибаются, а губы сжимаются в тонкую полоску, и парень медленно, уже как-то нервно опускает пистолет. — Пожалуйста, — продолжает Хёнвон, и оружие падает на пол, а старший шатается, делает шаг, и опускает руку на чужое плечо, останавливаясь. Они молчат, и проходит полминуты, прежде чем хосокова ладонь скользит выше: через ключицу, задерживаясь на шее, к щеке. Он водит пальцами по лицу младшего как-то завороженно, будто впервые. Тот только выдыхает, когда его губы ловят в поцелуе. Хёнвону кажется все странным, но он целует так, как, казалось, целовал только в первый раз, вкладывая все чувства и словно что-то доказывая, и позволяет Хосоку вести, кусаться, трогать везде руками и царапать. Он вкладывает себя в чужие руки, сдаваясь и позволяя этому яду убить себя. Яду, — младший улыбается отстраненно куда-то в поцелуй, вспоминая, как когда-то сравнивал Хосока с ядовитой змеей. И оказался невероятно прав. Старший ведет к спальне уверенно, опуская парня на кровать почти аккуратно и позволяя снять с себя футболку. Он оставляет влажные поцелуи на шее, ключицах, плечах, спускаясь ниже и заставляя подчиниться, откидывая голову и подставляя тело по ласки, выгибаясь и цепляясь за чужие плечи. У Хосока волосы уже едва влажные, и младшему нравится их перебирать. Действительно нравится. А еще ощущать ладони парня на своей коже, оглаживающие бока и бедра почти невесомо, отчего только более ощутимо. Хосок ловит каждый вздох и полустон, ловко скрывая их за поцелуем, но этим не заглушая, наоборот, делая более интимными. Хёнвону кажется, что старший везде, и это заставляет дышать часто-часто, почти задыхаться. Но ему это нравится. Хосок проникает под кожу, под веки и даже в мысли — и это помогает отвлечься. Хёнвону нравится.

пару часов спустя

Младший просыпается от холода и, кажется, от какого-то кошмара, не сразу понимая, что он один. Одеяло сбито и скомкано где-то по кровати, и желания распутывать его нет совершенно, но открытая балконная дверь вполне удачно оспаривает эту мысль, заставляя кожу покрыться крупными мурашками. Хёнвон жмурится и трет глаза, прежде чем наконец осознает, что он один. И какое-то предчувствие вновь бьет из-под ребер. На глаза попадается собственный сотовый, а картинки из только ушедшего сна еще больше усиливают непонятное чувство. Хёнвон узнает в этом что-то вроде паники, он не уверен наверняка, но эмоции почти сковывают его, не давая и пошевелиться. Сейчас есть только он и этот чертов телефон, а еще сердце, слишком шумно бьющиеся в полной тишине. Хёнвон наконец берет сотовый в ладони, не совсем уверенный, что именно ищет. Он открывает переписку с информатором, задумчиво листая сообщения, пока сердце не пропускает удар. Он тормозит, останавливаясь на нужном моменте, смутно вспоминая, как читал это. Как быстро отмотал показавшийся знакомым контакт. Как сразу забыл об этом. Младший боится даже сглотнуть, создав лишний шум, а пальцы начинают легко подрагивать, будто неспособные нажать всего на один номер, убедившись. Хёнвон прикрывает глаза и не верит. Палец соскальзывает, ударяя по экрану. И парень слышит, как оператор соединяет его с другим номером. Телефон, перепутанный в одеяле на другом краю кровати, вибрирует, а секунду спустя раздается звонком. Слишком громко. Хёнвон не чувствует страха или тошноты, разочарования, отвращения, паники — ничего. По всему телу лишь бешено колотиться пульс, будто это душа пытается выбраться из оболочки, у которой уже нет шанса. Младший просто поднимает взгляд, замечая в дверях Хосока, который смотрит точно на него. И понимает, ощущает, как все рушится. И, вместе с этим, становится слишком очевидным. — Вот как, — говорит старший. В его голосе нет сожаления, он, наверное, знал, что это должно будет произойти. Хёнвон следит, как парень приближается, ставит одно колено на кровать, другое, берет в руки подушку, все так тихо и плавно, и понимает, что не может дышать. Какая проблема была у Кихёна? Младший не сопротивляется, когда Хосок укладывает его на кровать, а после плотно придавливает подушкой, разом не оставляя воздуха. Хёнвон не знает, возможно, он любил слишком сильно. Он начинает сопротивляется секундой после, почти бессмысленно, зная, что Хосок гораздо сильнее, но все равно не прекращая биться ногами и слепо размахивать руками. Какая проблема была у него самого? Старший держит сильно, надавливая, но от этого Хёнвон не прекращает изворачиваться, стараясь выбить хоть секунду, какое-нибудь крошечное мгновение. Убив, по своей воле или нет, столько людей, парень правда не считал, но количество должно составлять десятки, сейчас он больше всего хотел жить. И разве спущенные им в ад жизни не должны были хоть как-то отсрочить его кончину? Тогда почему вместо этого они затаскивают его следом за собой? Вероятно, он слишком доверял. Хосок надавливает еще, ощущая, как нога младшего дёргается в последний раз, расслабляясь. Старший сидит так еще пару минут, прежде чем отбрасывает подушку, подбирая чужой сотовый и пачку сигарет с тумбочки, и выходит на балкон. Как-то неприятно вышло. Хосок затягивается, всматриваясь в мелкие трещины дома напротив, прежде чем отправляет сообщение с хёнвонова телефона на номер, подписанный информатором. Младший обычно писал «все готово» и время смерти. Хосок делает тоже самое, со странной улыбкой откладывая телефон, и выпускает с губ дым, совсем белый в ночном свете, почти как тот, которым когда-то дышал Хёнвон. В чем была его проблема? Он не заметил. Глупость, ровно как эти крохотные трещины в том самом доме. Не каждый обратит внимание, не каждый даже увидит. И вроде, какая разница? Но в конце концов все рухнет. И кто знает, какими будут жертвы. Все началось, наверное, еще в детстве. Хосок не умел хорошо контролировать эмоции, отчего горячо любимые мальчишкой игрушки проживали недолго, что немного расстраивало и их владельца, и всю небогатую на подобные мелочи семью. Но тогда он был просто ребёнком, вряд ли бы кто-то заметил эти трещины в поломанных машинках и порванных плюшевых животных. Хосок убил своего первого питомца, пускай это и был крохотный хомячок, когда ему было, кажется, двенадцать. Он хорошо помнит, как сжал животное слишком сильно, потому что то вызывало точно такие же слишком сильные, почти невыносимые для него одного, эмоции. Родители тогда решили, что это просто несчастный случай. Но провели достаточно длинный разговор на тему того, что стоит быть осторожнее. И после парень стал осторожнее: держал все чувства при себе, стараясь срываться лишь на мебели, решил заняться психологией, отвлечься на само изучение проблемы. Тогда он понял причину всего и догадался, что, если сдерживать все это слишком долго, не обращаясь за помощью, не признавая и скрывая, вряд ли выйдет что-то хорошее. «И найдется ли хоть один, кто чувствует необходимость совершать это насилие снова и снова?» — спросил Хосок тогда, во время своей первой лекции, когда никто не ответил «да». Кроме него самого.

///

Похороны устраивают в слишком жаркий и солнечный для конца октября день, отчего Хосок бесконечно щурится, но ему так и не удается хорошенько разглядеть надгробную плиту. Но, судя по всему, вышло довольно неплохо. Людей, правда, пришло слишком много, пускай парень и уверен, что среди них нет ни одного с работы младшего. Но, все равно, чересчур незнакомых лиц для такого специфического торжества. На кладбище поднимается сильный ветер, портя многочисленным девушкам прически и срывая с деревьев последние листья, именно в тот момент, когда Хосок замечает снежную макушку среди гостей. И вовсе не удивляется тому, что через некоторое время ее владелец подходит к нему сам. В близи эти волосы кажутся безжизненно-белыми, немного даже пугающими, но черные глаза излучают интерес. Хосок узнает это сочетание и своего студента в нем. Странный. — Я ненавижу тебя, — говорит тот тихо, уверенно, гипнотизируя черными дырами в глазах и ядом во взгляде. Хосок только тянет губы в улыбке, но, кажется, парню хватает и этого. — Ли Минхёк, — наконец, представляется он, протягивая ладонь. Старший пожимает протянутую руку, практически не задумываясь, и отстраненно замечает, насколько та холодная. Хосок не может отвести взгляда от глаз, которые его так пугают. «То, что ты остался один, еще не значит, что ты победил».

осень 20хх года