Гулящая

Мила сама толком не понимает, как так получилось. То ли наливки было слишком много, то ли трактирщик подсунул им несвежую закуску, только очередная стопка встала Миле поперёк горла. Её мутило, на лбу и шее выступила холодная испарина. Она зажала рот ладонью и несколько раз глубоко вдохнула через нос. — Спеклась, красотка, — заметил один из сидевших за столом мужчин. Мила только отёрла губы тыльной стороной кисти и с пьяным азартом глянула на говорившего: — Ещё посмотрим, кто кого перепьёт! В глубине души она понимала, что у неё нет никаких шансов против видавшего виды матроса, и когда Киллиан предложил прогуляться, с облегчением ухватилась за эту возможность. Первое время они шли молча. После духоты трактира вечерний воздух холодил лицо, и тошнота отступила. Хмель ещё бродил у Милы в голове, и ей приходилось прикладывать усилия, чтобы идти ровно, не путаясь в ногах и подоле широкой юбки. Дорога была немощёной, едва подсохшей после дождя, и Мила чуть не упала, случайно ступив в притаившуюся в темноте обочины ямку. Киллиан подхватил её под локоть, помогая удержать равновесие, и так и не отнял руки. — Ты… — заговорил он наконец, — с тобой всё… хорошо? Мила посмеялась бы над тем, как молодой капитан, такой речистый и бойкий, с трудом подбирает слова. Только в весёлых глазах Киллиана притаилась озабоченность, и у Милы в груди разлилась привычная горечь. — Нет, я не в тягости, — ответила она на незаданный вопрос и скривила рот в злой улыбке. — Для этого мне следовало бы жить с мужчиной, а не с тряпкой. А он… — Мила сплюнула себе под ноги и продолжила презрительно: — и в этом ни на что не годится. — Хочешь, я убью его? — легко предложил Киллиан, и Мила снова сбилась с шага, а потом и вовсе остановилась, пристально вглядываясь в лицо своего спутника. Глаза, ясные как море в солнечную погоду, ямочки на заросших жёсткой короткой щетиной щеках — потом время обратит их в продольные морщины, — насмешливая линия рта… Киллиан не отвёл взгляда, улыбка его не дрогнула, и Мила поняла: он действительно может сделать то, о чём сказал, и повод не понадобится — достаточно будет одного её слова. Она вспомнила мужа, его блёклые черты, к которым словно приросло выражение хмурого уныния, вечно опущенные плечи, постылые ласки. Медленно покачала головой: — Пусть живёт. — Как пожелаешь, — беспечно согласился пират и добавил: — только, чур, я оставляю твоего муженька в добром здравии только при условии, что сегодня ты о нём больше не вспоминаешь. Мила только рассмеялась, заражаясь его лёгкостью, вскользь шлёпнула по кисти согнутой в локте руки. Киллиан коротко хохотнул и завёл рассказ о русалке, которую как-то во время бури выкинуло на палубу его судна. В том, как Киллиан говорил — то понижая голос до низкого рокота, то впуская в свою речь неожиданно пронзительные интонации — было что-то завораживающее, и Миле казалось, что она действительно видит морскую тварь, поблёскивающую серебристой чешуёй, слышит её злобное шипение, ропот перепуганных матросов, вой бури. Они шли медленно, нога за ногу, и направление казалось неважным, пока Киллиан был рядом. За разговором они достигли порта, и Мила не сразу сообразила, где они находятся. Только когда Киллиан остановился, Мила поняла, что и запах водорослей, и плеск волн о каменную гряду, казавшиеся ей до того игрой её воображения, на самом деле вполне реальны. Она рассеянно оглядела замусоренный берег и вросшие в землю тяжёлые чугунные кольца причала. Меж чернеющих в предзакатном сумраке громад кораблей проглядывало тёмное море, окрасившееся в золото и багрянец на горизонте. — Позвольте вам представить, «Весёлый Роджер»! — произнёс Киллиан шутливо, ступая на сходни. Мила вложила ладонь в протянутую ей руку: причин отказываться от продолжения прогулки в столь приятной компании она не нашла. Да и на борту такого красивого судна ей раньше бывать не приходилось. Весь её опыт ограничивался переездами через разлившуюся реку на плоскодонной лодке. Тогда она ещё верила, что и вправду «только посмотрит». Что сможет уйти в любой момент. Что за наглыми ухватками пиратского капитана прячется молодой мужчина, жадный и бестолковый, и Мила, если что, сможет осадить его, как всегда осаживала своих незадачливых ухажёров. Так ей казалось. Её плащ и котта[1] лежат неопрятной грудой на полу капитанской каюты, губы горят от поцелуев, и Киллиан так близко, что жёсткая шнуровка его жилета впивается в кожу через тонкое полотно рубахи. Киллиан тычется ей в шею, точно ягнёнок, слегка прикусывает нежное местечко за ухом и отстраняется, чтобы снова припасть к её губам. Его язык упирается ей в зубы, раздвигает их, преодолевая неуверенное сопротивление, а руки слепо шарят у неё на спине, гладя, сминая ткань, запутываясь в распущенных волосах. Мила не знает, чего ей больше хочется: ответить на его ласки или отстраниться от них. Ей не хватает воздуха, и она чувствует, что тонет, опускается всё глубже, ещё немного — и у неё не достанет сил всплыть. Мила разрывает поцелуй, толкает Киллиана в грудь и выпаливает почти умоляюще: — Не так скоро. Взгляд у Киллиана совершенно пьяный, он смотрит на неё с удивлением. И — оценивающе. Мила думает, что её ступни и ладони слишком велики для женщины, а груди, чьей формой завистливо восхищались все камеристки баронского замка, давно уже не походят на упругие полукружья, и теперь, когда на ней нет корсажа [2], наверное, особенно заметно, какие они опавшие. Увядшие. Но в глазах Киллиана не видно разочарования — только желание и одобрение. Он протягивает к ней руки, кладёт ладони на шею, выше выреза: — К чему медлить? Румпель сказал бы: «Пожалуйста», но Киллиан совсем не похож на него. Мужские руки соскальзывают ей за спину, пальцы властно сжимают волосы, заставляя запрокинуть голову назад. Он целует её в шею, жёстко, так, словно имеет на это право, и Мила не находит в себе сил возразить. Или возражать уже поздно? Она чувствует его жажду как свою, но и смущение, и неловкость от своей неопытности. Наверное, смешно, что она, мужняя жена, зрелая женщина да ещё прослывшая в деревне гулящей, кажется себе едва ли не девственницей в объятьях какого-то мальчишки. Только вот она и впрямь не знает, куда деть руки, ноги, её тело словно забыло, как любить. Да она ни с кем, кроме Румпеля, и не доходила до последней черты… А Румпель… Уже давно при одной мысли о нём Миле становилось кисло во рту. Разве то, что происходило между ними — можно назвать любовью? — Любимая, — бормочет Киллиан ей в ухо, и его произношение утрачивает чёткость, точно это её близость заставляет его язык заплетаться, а вовсе не выпитый ром. — Лю-бли-мая… Обещаю, тебе будет хорошо. Так хорошо, — шепчет он, — как никогда не было прежде. В его словах — изрядная доля хвастовства и мальчишества. Но Мила верит им, ей хочется верить. Киллиан выпускает её из объятий, чтобы раздеться. Он долго воюет с застёжками на жилете, стягивает через голову рубаху, и Мила оглядывается назад. За её спиной — незапертая дверь, и если сейчас подхватить с пола смятую котту и броситься прочь, она, наверное, ещё успеет сбежать. Вот она, её последняя возможность оставить всё как есть. Мила подходит к двери и задвигает длинную узкую щеколду. — Напрасная предосторожность, любимая. Сюда бы никто не зашёл, они слишком меня боятся, — самодовольно бросает Киллиан. Из всего щегольского наряда на нём остались лишь узкие кожаные штаны. Он поджарый и ладный, его руки и торс почти сплошь поросли тонкими чёрными волосами, особенно густыми на груди. Миле хочется потрогать их, провести ладонью, прижаться щекой, узнать, каков он на ощупь, каков он на вкус, каков окажется он без слоёв одежды, благородных манер и развязных шуточек. Она склоняется, чтобы расстегнуть пряжки на туфлях и торопливо, не глядя, стаскивает чулки. Озирается в поисках места, куда можно повесить одежду, но не находит ни вбитых в стену крючьев, ни стульев — ничего подходящего. Мила хмыкает почти раздражённо и развязывает шнуры, удерживающие юбку. Теперь на ней только рубашка, не доходящая даже до колен. — Я её оставлю, — сообщает она в приступе внезапной стыдливости. Киллиан не отвечает, только делает шаг навстречу и снова сжимает её в объятьях — ближе, жарче, чем прежде. И стыд отступает, так же как и остальные мысли. Остаётся только обжигающее кожу горячее дыхание мужчины, его руки, властно раздвигающие её бёдра, его тело, что то приближается, то отдаляется, и заполняет наконец всю капитанскую каюту, весь мир, всю её без остатка.