Гулящая

Во сне Мила пытается повернуться и устроиться поудобней, но тщетно. Тело затекло и не слушается, а ещё кто-то лежит на её предплечье. «Румпель», — недовольно бормочет она и просыпается. Она не дома. Вместо тяжёлого овечьего одеяла — атласное, почти невесомое, наверняка пуховое. На её руке умостил голову Киллиан. Он тихо всхрапывает, щекоча дыханием ей грудь. Мила пытается поднять голову, и боль тут же сжимает чугунным обручем виски. За время короткого сна шея тоже успела затечь, и теперь в ответ на любое движение в мышцы словно впиваются тысячи иголок. Койка, на которой они лежат, слишком узка для двоих, и уместиться на ней можно, лишь плотно прижавшись друг к другу, сплетаясь руками, ногами, волосами в один человеческий клубок. Впрочем, Мила была бы готова перетерпеть тесноту, если бы… Она осторожно выпутывается из объятий и садится на край постели. Киллиан тут же разворачивается, занимая всё освободившееся пространство. Мила трогает его за плечо, сначала легонько, потом всё настойчивей: — Нам нужно поговорить. — Любимая, — откликается Киллиан хрипло и сонно, даже не размыкая век, — ночь, ещё восьми склянок [1] не пробило. Отложим до утра?.. Киллиан приоткрывает один глаз. Вид у него ленивый и такой же безмятежный, как накануне, на щеке — красная полоса от шва Милиной сорочки, на виске и в подглазьях размазана тёмная краска, которой он подводит веки, а в замке серёжки — свисающей с мочки уха жемчужной капли — застрял длинный чёрный волос. Сейчас Киллиан выглядит особенно юным, и Мила бы, пожалуй, даже растрогалась, если бы голова не болела так сильно. — Меня уже хватились, — Мила не знает, что хочет услышать в ответ. Во рту кислый гадкий привкус: перемешавшиеся вчера в желудке колбаски, наливка и пиво снова просятся наружу. Киллиан молчит. И Миле ничего не остаётся, кроме как нехорошо улыбнуться и подняться на ноги. Он обещал ей что-то, раньше, давно, ещё при первой встрече, сулил увезти на другие берега — туда, где воздух пропах пряностями, а женщин носят на золотых носилках под пологом из расшитого диковинными узорами шёлка. Но Мила скорее откусит себе язык, чем напомнит ему об этом. Она не будет умолять забрать её с собой. Гордость — последнее, что у неё осталось. Так что она удерживает на лице улыбку и надеется, что та выглядит злой, а не жалкой. Чулки и башмаки Мила находит там, где оставила вчера. Пол шатает, и сейчас, когда качку не уравновешивает её собственное головокружение, это кажется довольно раздражающим. Рубашка на ней безнадёжно измята, и попытки разгладить её хоть как-то ни к чему не приводят. Мила больше не смотрит на Киллиана, сосредоточившись на простых, но с трудом дающихся действиях. Зашнуровать корсаж: пальцы ватные, петелек слишком много, конец тесёмки обтрепался. Мила слышит, как Киллиан возится в постели и, поднимая взгляд, ожидает увидеть, что её недавний любовник провалился в сон. Но всё не так. Киллиан сложил под спину горкой плоские подушки, открыл второй глаз и, кажется, наблюдал за ней всё время, что она одевалась. — Не хочешь вернуться в постель? — теперь его голос звучит даже похотливо. Она едва удерживается от того, чтобы не расплакаться или не рассмеяться. Кому есть дело до её желаний? Разве они имеют значение? Вчера Миле казалось, что чужая юность может вернуть ей хоть немного её собственной молодости, закончившейся так бессмысленно и рано, — и дело тут вовсе не в количестве прожитых лет. Кажется, она ошиблась. Снова. — Я пойду, — говорит она тихо. Развалившийся на постели мужчина трёт переносицу и спрашивает: — Тебя проводить, любимая? А должен был бы спросить, останется ли она с ним навсегда. — Сама дойду, — Мила проводит рукой по волосам, используя вместо гребня растопыренные пальцы. Она привыкла — сама. Привыкла, что ей не на кого опереться — не на мужа же, который и двух шагов не может сделать без своей палки. — Хорошо, — соглашается Киллиан и прячет за улыбкой подавленный зевок. — Мы стоим ещё четыре дня. Если что, ты знаешь, где меня найти. Она знает, да, разумеется. Мила кивает, и головная боль тут же перетекает от висков к затылку, желудок сжимает судорогой. Всего лишь похмелье, вовсе не разочарование, Мила же не ждала, что случайный знакомый станет удерживать её силой. Или ждала?.. Солнце ещё не встаёт, и луна и звёзды пока видны на небе, но ночная мгла уже не столь непроглядна. Дорога до деревни занимает не так много времени. Но достаточно для того, чтобы темноту окончательно сменил серый предрассветный сумрак. Мила торопится, она надеется, что никого не встретит, но когда ей везло? Рыжая Эльза шагает навстречу с пустым ведром, но не здоровается, даже кивком не удостаивает, отводит глаза, как от пустого места, и шипит себе под нос точно гусыня: «Гулящ-щ-щая…» Мила расправляет плечи и рывком, прыжком оказывается перед Эльзой, вцепляется ей в ворот платья: — Что ты сказала сейчас? Рябое, усыпанное веснушками лицо искажает неподдельный испуг. Эльза моргает бесцветными ресницами и ловит ртом воздух. — Ничего, — произносит она наконец очень тихо. — А я слышала, — туже стягивает ткань Мила, но Эльза возражает уже уверенней: — Послышалось тебе. — Хорошо, — ослабляет хватку Мила, — только если мне ещё раз такое послышится, веснушек недосчитаешься. Поняла? — выдыхает Мила в лицо обидчице, и та кривится от запаха перегара: — Поняла. Мила разжимает пальцы, а Эльза недобро на неё косится, оправляет ворот и сбившуюся шаль и идёт своей дорогой. Когда они расходятся достаточно далеко, до Милы доносится громкое Эльзино ворчание: «Напьётся до зелёных чертей, а потом на людей бросается — делать нечего». Мила даже не оборачивается, пора бы привыкнуть — да только она не может никак. На дворе Мила заворачивает в хлев, скидывает башмаки с чулками, задирает юбку, зачерпывает студёную воду горстями прямо из овечьей поилки. Кожа тут же покрывается крупными мурашками, зубы отбивают дробь, но это неважно, она должна смыть с себя запах чужого мужчины, должна соврать что-то убедительное, чтобы Румпель поверил. Она же гулящая, участь у неё такая — прятаться и врать. В доме холодно и чадно. Очаг почти прогорел, только тлеют под золой красноватые угли. Бей спит, свернувшись калачиком под отцовской дохой. В растопленном жире синим огоньком плавает догорающий фитиль. Мила плюёт на пальцы и зажимает кончик. Румпель тоже спит — на самом краю лежанки, поверх одеяла, без рубахи и жилета, зато в штанах и неразутый. Голова у него запрокинута, рот открыт, руки прижаты к груди, он храпит мерно и громко и время от времени вздрагивает во сне. Миле хочется ткнуть его кулаком под рёбра, чтобы перевернулся на бок и спал потише, и укрыть хотя бы плащом. Но она не делает ни того, ни другого — вдруг, потревоженный, муж проснётся и заведёт разговор, к которому она не готова. Мила быстро раздевается, перелезает через распростёртого на постели мужа, ныряет под одеяло. В ушах звенит, а тело сотрясает дрожь, но Мила закрывает глаза и пытается выровнять дыхание, притворяясь спящей, и вскоре засыпает по-настоящему.