Опоздавшие к счастью

      Что значит любить? Любить, значит, быть любимым и быть рядом с человеком, которого любишь. Но как поступить, если один человек практически пропал, а второй умер? И ты одна. Одна, а на руках ребенок погибшего мужа. Лена теряла уже второго дорогого ей человека.       Артем спустя пять лет так и не объявился после ранения, и все волей-неволей стали думать о самом плохом… ОВД разделилось на два лагеря: первые считали, что Колосов решил не возвращаться в «Щукино», что он просто изменил свою жизнь и не вернется. Другие же были противоположного мнения, считая, что Артем просто умер, они спорили с «первыми».       Брусникина не относилась ни к первым, ни ко вторым, как и Толик, и Жанна, и Иннокентий. Обе версии были несносными для них. Обе невыносимы… Тёма бы никогда не бросил их, не бросил Муху. Он всем сердцем любил пса и не смог бы оставить его, пропасть и ни разу не дать о себе знать. Но вторую версию пытались отторгать всем сердцем. Как бы то ни было, но смерть Артема была страшнее того, что он просто залег на дно. Смерть обратить нельзя, а если он жив, то все еще может измениться.       Максим, за которого Лена вышла замуж, погиб. Выходя за него замуж, Брусникина металась, мучилась, она не была уверена в том, что любит Жарова, что забыла Артема. Но было кое-что, что заставило ее дать положительный ответ — маленькая дочурка Максима Софья. Этот маленький ангелочек так привязался к Брусникиной, что Лена не смогла отказать Жарову и вскоре осталась с Соней одна. Молодой человек не вернулся с очередного задания. Шестилетней девочке не смогли объяснить, почему он не приходит. «Где папа?» — часто спрашивала София и смотрела необыкновенно красивыми глазами фиалкового цвета на девушку, а та не знала, как сказать малышке, что отец никогда не вернется.       Лена проснулась рано утром и поплелась на кухню. Сонька еще спала, с именем Максим и Наташа угадали. Девочка была еще той соней-засоней, могла проспать до обеда. Отец тоже еще спал, Муха сопел в Сонькиной комнате. Жарова прошла на кухню и, сварив себе кофе, села за стол. После смерти Макса прошло уже полгода. Так много. После ранения Артема и того больше — пять лет.       Жизнь неслась со стремительной скоростью. Было непонятно, что будет завтра, да даже сейчас. Загадывать не приходилось, скучать тоже. Только-только жизнь с Максимом устаканилась, как раз — и похороны. Перенести потерю еще одного близкого человека было тяжело для тридцатилетней девушки. Она осталась одна с маленькой девочкой, которой даже не мать.       Наталья погибла уже давно. Автокатастрофа, ужасная, страшная, в которой погибло сразу трое человек. Столкнулись три автомобиля. Натали была за рулем одной из машин и стала невинной жертвой пьяного водителя. Гололед и алкоголь в крови водителя дорогой иномарки забрали у Сони мать. Тогда она была еще совсем маленькой, ей было два года, а через три погиб и отец.       Она медленно помешивала ложечкой в чашке с кофе, пусть и размешивать было нечего. Растрепанные волосы, домашний халат и усталые глаза — все это стало обыденным для Брусникиной. Она часто просыпалась рано и шла сюда, на кухню, чтобы просто побыть в одиночестве. Через каких-то полчаса надо будет будить Софию, собираться на работу, везти ее в садик. Лена вновь села за руль.       Владимир Павлович сразу принял Соню как родную внучку. Она не была чужой в абсолютно чужой ей семье. Макс успел позаботиться о будущем Сони, женившись на Елене, пусть сам и не собирался умирать. Судьба распорядилась иначе.       За окном светило яркое летнее солнце. Эх, а когда-то… Когда-то, кажется, совсем недавно все было иначе. Их дом еще не посещали беды, они жили, загадывая на завтрашний день, но вот на опергруппу словно снег на голову повалились несчастья. Оперативники один за другим уходили из их состава.       Глянув на часы, Лена вздохнула и наконец отпустила ложечку, которой что-то размешивала в черном кофе, не добавив туда ни сахара, ни сливок. Она встала и пошла будить дочку.

***

      Артем поднял с подушки чугунную голову. А вечером думалось, что утром болеть ничего не будет, а вышло как всегда. Колосов повернул голову набок. Женьки рядом не было. Оно и у лучшему. Опять бы верещать начала, а у него голова трещит. Колосов посмотрел на часы. Времени было семь часов. Отсутствие Евгении стало слегка настораживать его, и Тёма, сев в кровати, обхватил голову руками, пытаясь вспомнить вчерашний день.       В комнату зашла темноволосая девушка в черном пиджаке и джинсах. Ее волосы были собраны в строгий пучок, и выглядела она в этом как строгая учительница. Ее темно-карие глаза гневно посмотрели на Колосова и нервно пытались сказать что-то, но она не произнесла ни слова, словно он сам должен был догадаться, о чем идет речь.       Евгения села на край кровати и приподняла бровь. Казалось, она ждала чего-то, слов или действий от него. А вот он не понимал ровным счетом ничего. Женя, подождав чуток, тем самым дав ему шанс, соскочила с кровати и, проведя ладонями по лицу, пыталась как можно тише высказаться.       Из нечленораздельного крика Артем понял лишь то, что он свинья, что он ее достал и терпеть его она не хочет. В чем-то Колосов был с ней согласен. Он и вправду изменился, стал другим. А ведь это она когда-то… Ладно, зачем все на Женьку валить — сам ведь виноват.       После пятиминутного монолога Женя, продолжая сверлить супруга глазами, крикнула так, что он подпрыгнул, а его голова чуть не раскололась на две части.       После этого крика Колосова практически выбежала за дверь, громко ее захлопнув.       Артем плюхнулся обратно в кровать, повторяя в голове ее последнюю фразу: «Ты меня не любишь совсем! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!». Особенно тройное «ненавижу» отдавало в виски. У них с Евгенией часто случались конфликты, но такого он еще не слышал. Девушка никогда не кричала о ненависти. Она могла назвать его свиньей, эгоистом, легкомысленным — к этому он привык, но сегодня, по-видимому, у нее кончилось терпение.       Женя сидела на кухне и плакала. Она устала от постоянных приходов супруга за полночь. Он не был алкоголиком, навряд ли изменял ей, но бывало, что возвращался, еле стоя на ногах. Тогда Артем сам не был похож на себя. Мог назвать ее «змеей», «испортившей его жизнь женщиной», да хоть кем, что накопилось в душе — все изливалось с пьяного языка Колосова.       Рядом с ней неожиданно появился Артем. Он сел подле супруги и взял ее ладонь в свою. От неожиданности Евгения подпрыгнула на месте и перестала плакать, пытаясь быстро утереть слезы, чтоб их не было видно.       Их четырехлетний сын Вячеслав еще спал. Разборки родителей не разбудили мальчика. Он был смыслом жизни для Жени, она не видела себя без сына, но он, в свою очередь, души не чаял в отце. Замкнутый круг, который все еще сохранял брак Колосовых, всегда сводился к мальчику. Внешне он не был ни копией Евгении, ни копией Артема. Темные волосы Жени, ее глаза, но нос и улыбка Артема — было видно сразу. — Тём, давай уедем в Москву, я не могу больше! — она схватила его руку. Ее пальцы перебирали пальцы Артема, а глаза, полные слез, умоляюще смотрели на Артема. Он не понимал Женю. Она ведь тогда настояла… Он пошел у нее на поводу, может, лишь потому, что был слишком слаб, потом родился Славка, потом, потом, потом… — Так ты же тогда настояла… — Я помню. Знаю. Тём, может, там нам будет легче, может, все наладится, — увидев кивок со стороны супруга, Колосова улыбнулась сквозь слезы и обняла Артема. Это означало «да», означало, что, возможно, скоро у них все наладится, скоро все будет как раньше. В то же время Евгения понимала, что Артем может решить вернуть прошлую жизнь, от которой она так умело смогла его оградить в свое время, что он и не заметил, как его мир изменился, а сейчас все иначе… Все изменилось вокруг нее, вокруг него, вокруг них…