Пока воздух пахнет холодным морем

Сехун останавливается, вглядываясь в морскую гладь. Под пластиковой подошвой кед приятно поскрипывает наверняка ещё холодный в шесть утра песок, а солнце теряется в тумане, лимонным светом скользя по волнам. Рассветы на берегах Японии частенько бывают туманно-пастельными, и, пожалуй, это единственное, что за столь долгое время для себя уясняет Сехун. Это вообще получается странное начало весны. Все каникулы он ждёт ответа. Не идёт в поход, не возвращается к родителям в Сеул, даже подработать не может в антикварном магазине любимого деда. Всё ждёт, когда же Ю Джин напишет ему о том, что, в конце концов, чувствует, и назначит дату долгожданной встречи. Сехун ежится, натягивая рукава свитера на пальцы, чтобы постараться согреться от пробирающего морского бриза, и позволяет усталому вздоху сорваться с обветренных из-за частого облизывания губ. Япония наводит на парня тоску и несвойственную его флегматичному характеру меланхолию. Он убит ожиданием, оторван из родной среды вечной спешки, и почти насильно перенесён в место, где дни идут наоборот. От заката к рассвету. Сехун здесь ни с кем не встречается, и почти ни с кем не разговаривает. Днём запирается в комнате, читая книги, а вечером в одиночестве гуляет по безлюдному песчаному пляжу ещё холодного моря. И два раза в неделю неизменно пишет письма Ю Джин, где никогда не упоминает об ответе, потому что не хочет её торопить. Он пишет о невкусном тофу своего деда, о захватывающем по красоте цветении персикового сада и о трёхцветном коте по кличке Лу. И пусть о необычном коте Сехун пишет больше и красочнее всего, зная, как она обожает кошек, ни одного ответа от неё он так и не получает. Ровно до сегодняшнего утра. Сехун присаживается на холодный песок, прижимая острые колени к груди, и понимает, что, кажется, он застрял в этой Японии навсегда, потому что слова: “Ты клёвый, Сехун, но с тобой рядом желанного счастья не сыщешь.” как-то слишком больно ударяют куда-то поддых, выбивая весь остаток Сеульского кислорода из лёгких, которым он на протяжении всех этих дней только и дышал, и заполняют их полностью запахом морского бриза, цветущих персиков и специй, которые дедушка не жалеет добавлять в салаты. “Пойми, ну не такой ты человек, чтобы людям захотелось остаться с тобой навсегда.” Внезапно замерзшей руки на несколько секунд касается что-то мягкое и теплое. А после Сехун чувствует приятную тяжесть на своих коленях, и мягкое покалывание коготков в районе солнечного сцепления под тканью дырявого свитера. — Нашёл меня? — начиная поглаживать шерсть молодого кота, тихо спрашивает Сехун, отрывая взгляд от моря. У него на коленях клубком из-за холода сворачивается тот самый трёхцветный кот, носящий гордое имя “Лу”, и из-под лапы смотрит на Сехуна внимательным взглядом, словно желая разузнать всё-всё. Сехун впервые видит, чтобы коты смотрели так понимающе, но только слегка заметно улыбается, считая, что в Японии вообще слишком много чего не от мира сего. — Неужели я действительно настолько плох? — начиная поглаживать мордочку между ушей, тихо спрашивает Сехун. — Она говорит, что я не приношу счастья. А я разве ты, чтобы его приносить? Кот тянется, прогибаясь в спине и, проскользнув по Сехуну оценивающим взглядом, плавно прикрывает глаза, начиная тихо урчать, вибрируя на коленях. Утренний ветер теребит его белую шерсть на спине так же порывисто, как и смольные волосы Сехуна в районе макушки. Дед держит этого кота в своем доме с единственным соображением, — в Японских легендах считается, что трехцветные кошки — символ удачи. Сехун хмыкает, сильнее прижимая к себе кота из-за холода. Обычное животное приносит чудо людям, а Сехун, как оказалось, не может сделать даже одного человека счастливым. — Пойдём в дом, — приподнимая кота на руки, отворачивается от моря Сехун, чувствуя, как холодный песок забивается в кеды. — Ты, наверное, проголодался.

***

Огромный особняк в аристократическом духе до сих пор кажется Сехуну лабиринтом, в котором вот уже несколько недель теряются его сны. Он замирает на пороге, опуская брыкающегося кота на пол, и, наступив на задник кед, босиком проходит по немного шершавой дощатой веранде, следуя за трёхцветным котом вглубь дома. — Ты сегодня рановато. Почти родной японский деда приятно ложится на слух. Сехун устало плюхается на стул, опуская голову на скрещенные ладони, и прикрывает глаза, пряча их под длинной смольной чёлкой. От его негреющего свитера крупной вязки пахнет холодным соленым морем, а по кухне разносится аромат цветущих персиков, когда кот лапой шире открывает прозрачную дверь, высовывая морду в сад. — Со вчерашнего дня остался бобовый салат с огурцами. Если проголодаешься, то в подвале ещё есть сушеная рыба и картофельные чипсы. Сехун кивает отстранённо, пропуская слова мимо ушей, и пальцем по гладкой поверхности стола вычерчивает волнообразные узоры, исподтишка наблюдая за котом. Тот садится на краю веранды и, наблюдая за тем, как по ветру скользят лепестки персикового дерева, водит хвостом из стороны в сторону. — Кота покорми вечером, а то он всю ночь тебе спать не даст, — предупреждает дед, натягивая поверх потрепанной, но приятной на ощупь рубашки старый рыбацкий плащ, от которого, сколько себя помнит Сехун, всегда пахло хорошим табаком и морем. — Ты снова уезжаешь на несколько дней? – поворачивая голову в сторону раздвигающейся двери, устало спрашивает Сехун, пряча щиколотки от сквозняка на соседнем стуле. У его деда несколько магазинов и рыбацкое судно в соседнем городке, где есть хороший порт, кинотеатр, торговые центры и магазины комиксов. Сехун наслышан об этом месте от соседских несовершеннолетних мальчишек, что раз в неделю по Воскресеньям ездят туда удить рыбу в тихой лагуне. Он знает и о том, какие классные манги можно найти там в магазинчике на окраине города, если сказать прыщавому японцу секретное слово. Вот только Сехун сам там никогда не был, потому что ему ни разу дед не давал достаточное количество карманных денег, которых хватило бы на билет. Возможно, потому что он знал, что в таком спокойном и на взгляд совершенно бесстрастном внуке внутри живет неукротимый зверь, который заставляет Сехуна метаться из крайности в крайность, порой бросаясь в безрассудство с головой. А возможно и просто потому, что он не хотел, чтобы Сехун начал общаться с развращенными в том городе сверстниками. — Я привезу тебе диск про рыбалку. Сехун хмыкает, отрывая голову от рук, и, проглатывая слюну, бросает через плечо сиплым из-за долгого молчания голосом: — Лучше привези мне новую книгу Мураками.

***

Солнце косыми лучами скользит по нагретой за день веранде. Сехун сидит в тени, завернувшись в тот же свитер, и в последний раз перечитывает то письмо от Ю Джин, постоянно щурясь из-за солнца. Сад вокруг, по-весеннему преобразившись в закатных лучах, цепляет его взор, заставляя оторваться от чётко выведенных букв. Нежно дует ветерок, колыша лепестки старой, почти полностью распустившейся сакуры, и закатные лучи странно тускнеют неповторимыми оттенками. Спустя какое-то время откуда-то, неспешно вышагивая, возвращается Лу, и Сехун улыбается, протягивая к коту руки. Мокрый нос скользит по ладони, а потом приятная вибрация проходит через пальцы по всему телу, замирая около сердца. Сехун рвёт письмо на мелкие кусочки и, подняв кота, уже по привычке усаживает того к себе на колени. Он слышит, как где-то сбоку открывается калитка, а когда поворачивает голову, натыкается на шагающего в его сторону Чонина. — Ты не можешь отказаться, — облокачиваясь на стол, заявляет он, когда кладёт перед Сехуном новый диск недавно вышедшего в Корее боевика. Сехун морщится, потому что неродной корейский Чонина режет уши, и прикладывает палец к губам, головой кивая на заснувшего кота. — Ты же знаешь, что я не люблю фильмы, где много крови, — шепчет Сехун, мягко поглаживая вздымающуюся и опускающуюся спину. — Там снимается твой ненаглядный Пак Чонгмин, — Чонин щурится, а после заглядывает сбоку, принимаясь с интересом разглядывать кота. Внезапно его довольное выражение лица меняется на взволнованное, а после и вовсе становится каким-то испуганным. Глаза Чонина округляются всё шире, и он открывает было рот, но снова замолкает, с невероятным подозрением скользя взглядом по мирно посапывающему символу удачи. — Ты вообще в своем уме, Сехун? — неожиданно шипит Чонин, и в голосе друга сквозит удивляющий Сехуна страх, — ты на коленях… на коленях… Кай вдруг начинает суетиться, руками шаря в карманах безразмерной толстовки. А Лу дёргает ухом, приоткрывая один глаз. — Кай, в чём дело? Тот косится на кота, не спуская с него внимательного взгляда, и молчит. А Сехун чувствует, как нервно начинает биться хвост Лу туда обратно, и как острые коготки предупредительно покалывают ногу через плотную ткань любимых джинс. — Только не дёргайся, Сехун. Кот поднимает голову, впиваясь осознанным взглядом голубых глаз в Чонина, и внезапно издаёт угрожающее шипение, от которого у Сехуна проходит табун холодных мурашек. Потому что Лу так жутко шипит впервые. Его шерсть встаёт на загривке, и спина изгибается дугой. Сехун тихо охает, когда острые когти болезненно впиваются в кожу через ткань джинс. А Кай вдруг выхватывает белую бумажку-талисман, что-то бурча под нос, и, игнорируя опасное предупредительное шипение, вырисовывает на ней пару иероглифов. — Попался! - шлёпая бумажку прямо на морду коту, выдыхает Чонин. Кот дёргается, издавая пронзительный крик, и кидается на смуглую руку парня, стараясь задеть её зубами. Вот только Чонин договаривает какую-то фразу, и внезапно раздавшийся хлопок заставляет Сехуна удивлено вскинуть брови вверх. На его глазах талисман начинает светиться, а после, одной ногой опираясь на Сехуновское колено, а руками обвивая шею Кая, повисает юноша, прижимающий уши у макушки. — Что это за херня? — только и успевает пробормотать Сехун, прежде, чем юнец, крутанувшись вокруг своей оси, вырывается из чужих рук, убегая внутрь дома. — Кот-оборотень, микэнэко, — родной японский у Кая выходит намного лучше корейского, звучит мелодичнее и красивее. А еще крайне дисгармонирует с напряженным выражением смуглого лица, — мы обычно таких не трогаем, но я уверен, что он высасывал из тебя энергию. — Э-э-э, — Сехун трясёт головой, разворачиваясь всем телом в сторону хлопнувшей вновь двери, — а… Но… Ты что, охотник, что ли? — вообще-то Сехун предполагает это из чувства абсурдности происходящего, но когда Кай на полном серьезе кивает, внезапно прикусывая губу, Сехун вскидывает обе брови вверх, и, смотря на то, как закатные лучи солнца теряются в оттенках падающих лепестков персиков, понимает, что никакие манги из соседнего городка ему не нужны, когда прямо на глазах творится вот такое.

***

— Молчи, молчи, — чей-то холодный палец судорожно прижимается к теплым губам Сехуна, а на теле оказывается непривычная тяжесть чужого веса. Разлепляя сонные глаза, Сехун с трудом заставляет себя сфокусировать взгляд, и в лунных сумерках пытается уловить чёткий силуэт. Упираясь коленями в пол и удобно усевшись прямо на животе, к губам парня прижимает свою ладонь странное существо, у которого, несмотря на ночной мрак, удаётся разглядеть светящиеся в лунном свете кошачьи глаза и виляющий из стороны в сторону пушистый хвост. — Хорошо, — растирая глаза, шепчет Се, размышляя о том, стоит ли ему дергаться или это банальная галлюцинация. Вот только та сладко прищуривается, удовлетворившись ответом, и, резко по-кошачьи повернув голову в сторону внезапного шороха где-то под полом, прижимает стоящие ушки к голове. — Мыши, — тихо шепчет галлюцинация, перебирая в руках края мягкого одеяла, — ты обещаешь не кричать? Сехун кивает, немного сбитый с толку всем происходящим, и носом втягивает приятную свежесть, что струйкой просачивается через чуть приоткрытую дверь, ведущую в цветущий сад. Тёплая ладонь мягко отрывается от губ, и юноша, шевельнув хвостом, сползает с тела Сехуна, не переставая прислушиваться. Шуршание повторяется. Мышь продолжает двигаться. — Это… ты кто? — со сна у Сехуна в голосе появляется хрипотца, — Кай остался у нас на ночь, ну, если вдруг ты в самом деле оборотень. Он мне столько всего рассказал, я и не думал, что такое бывает взаправду. — Охотник тут? — уши у странного паренька начинают шевелиться, выдавая волнение, а голос понижается на пару тонов, переходя в ласкающий слух полушёпот. Он крадучись сползает с чужого тела на освещаемое луной пространство, показывая свой облик, и из стороны в сторону крутит головой, недоверчиво прищурившись. В лунном свете его волосы кажутся серебристыми, и Сехун с трудом давит в себе желание потрогать их кончиками пальцев. На явно кошачьих ушах, когда они снова поднимаются торчком, вырисовываются замысловатые пятна разных оттенков, и на конце пушистого хвоста, что выглядывает из-за спины, белеет на вид совсем пуховый кончик. Юноша, поджав под себя ноги, возвращается обратно, усаживаясь на живот Сехуна, и принимается рассматривать того своими на удивление яркими голубыми глазами с узкой полоской кошачьего зрачка. — Сними с меня, — ладонь паренька тянется к какой-то бумаге, которая путается в волосах. Но стоит только небольшой ладошке коснуться полотна, как сдавленное болезненное шипение раздаётся сквозь слегка приоткрытые губы, и лицо в тот же миг искажает гримасой боли. — Я не могу сам, больно. Сехун заставляет себя сесть, скидывая теплое одеяло и открывая обнаженную грудь. — Пока ты не назовешь свое имя — даже не дернусь, а то может и Кая позову, он тебе явно не нравится, — с довольной улыбкой изрекает О, рассматривая недовольную складку, разрезавшую мраморную кожу чужого лба. То, что этот незнакомый юноша так близко с ним, почему-то совсем не смущает, несмотря на то, что Сехун скулами чувствует чужое тёплое дыхание. У него в груди вообще при виде этого паренька просыпается какое-то необъяснимое спокойствие, и непомерно тянет заснуть, чтобы это ощущение в груди сохранилось дольше, отгоняя привычные кошмары. — Глупый человек, ну зачем тебе мое имя? Я и так с тобой был каждый божий день, хоть бы раз меня по имени назвал, — юноша недовольно ворчит и начинает возиться, явно мешкая. — Лу. Кот, который живет в этом доме и до этой ночи охраняющий твой сон. – Он замирает, на секунду болезненно дёргая ухом, которого касается бумажка, и дальше начинает возиться на коленях Сехуна и ещё большей силой, будто старается протереть чужое одеяло насквозь. - А теперь быстро снимай с меня талисман, будем считать это твоим спасибо. Сехун удивленно вскидывает брови, удивляясь тому, что, оказывается, слова Кая совсем не были бредом начитавшегося манги подростка. И он уже было тянет руку к бумажке, как вдруг непомерное желание пощупать в доказательство, что это все — не плод воспаленного воображения, вдохновившегося местными легендами, оглушает его, заставляя поспешно одёрнуть руку от злосчастной бумажки. — Тогда иди ближе и подставляй мордочку, — Сехун хлопает ладонью по одеялу рядом с собой, не скрывая довольной улыбки, когда юноша морщит носик, напрягаясь, а потом всё-таки придвигается ещё ближе, подставляя макушку. Ладонь Сехуна сначала робко ложится на мягкие волосы, и чуть позже, слегка массируя, перемещается ближе к нежным ушам, почесывая у основания. Сехун понимает: тело юноши ужасно напряжено, потому что его явно пугает эта незримая уязвимость, но… когда ладонь касается впадинки за одним из ушей, по телу Лу проходит легкая дрожь, а потом раздаётся несмелое, полное удовольствия мурчание. Паренек, осмелев, начинает вертеть головой, подставляя под ласку наиболее чувствительные места. И слегка прогибаясь, придвигается ещё ближе, совсем не замечая этого из-за тугой пелены удовольствия, которое сковывает конечности. — Как самый настоящий кот, — шепчет Сехун, второй рукой вытаскивая из волос разомлевшего юноши белую бумажку. И, слыша, как раздаётся очередной резкий хлопок, жмурится, уже через секунду видя на месте ранее сидевшего парня знакомого трёхцветного кота. Тот, щуря голубые глаза, продолжает урчать, как моторчик, и ластится, мордой упираясь в раскрытую ладонь. — Хороший котик, хороший. Сехун отбрасывает бумажку за пределы матраса, приоткрывая одеяло, и довольно улыбается одними губами, когда кот, мурлыкнув, забирается внутрь, боком приваливаясь к нагретому бедру. — Ты не похож на того, кто высасывает энергию, — проводя кончиками пальцев по шерсти, выдыхает Сехун, улавливая успокаивающее мурчание. Он вырубается почти сразу же, как только его голова касается прохладной стороны подушки, решая, что всё это просто сон.

***

Утро будит Сехуна скользящими по лицу лучами. Он приподнимается на локтях, сонным взором осматривая преобразившуюся с новым днём комнату, и, по привычке втянув носом запах цветущих персиков и росы, тянется, сбрасывая на пол одеяло. На кухне свежо. Топая босыми ногами по дощатой поверхности, Сехун ненароком высматривает кота, который в такое время обычно волчком вертится около миски, требуя еды. Внезапно створка окна от очередного порыва ветра слишком сильно бьёт по раме, и странное волнение охватывает кончики чужих пальцев, когда Сехун замечает абсолютно полную ещё с вечера миску. — Лу-лу! — замирая около раскрытого окна, зовёт Сехун, позволяя прохладному ветру забираться под лёгкую футболку. — Чёрт, да где же этого кота носит? Сехун разворачивается, выбегая в сад, и, ещё пару раз крикнув чужое имя, ещё более встревоженный возвращается домой, уже собираясь отправиться на поиски. Он забегает внутрь со стороны прихожей, чтобы схватить свой свитер, и неожиданно застаёт там вернувшегося деда и кота, который послушно слизывает паштет с чужих пальцев. Он так и замирает на проходе, удивленно моргая глазами, но уже через секунду с облегчением выдыхает, когда кот косит на него взгляд голубых глаз и, последний раз проведя шершавым языком по чужой раскрытой ладони, семенит к Сехуну, начиная призывно тереться о ноги. — Сехун-Сехун, — недовольно качая седой головой, ворчит дед, поднимая с пола нетронутую миску с сухим кормом. — Я же говорил, что коту не нравится такая еда, неужели снова прослушал? Сехун присаживается на колени, чтобы было удобнее гладить мурчащее чудо, и только стыдливо опускает в пол глаза, предпочитая многозначительно промолчать. От кота пахнет чужим табаком, морем и туманом, хотя на улице сегодня нет ни облачка, в шесть на боках ещё чуть влажная, как после помывки. — Да разве коту так принципиально чем завтракать? — отрывая Лу от пола, интересуется Сехун, смотря глаза в глаза трёхцветному символу удачи. Тот недовольно фыркает, языком облизывая мокрый нос, и передними лапами старается ухватиться за хлопковую футболку Сехуна, чтобы вновь обрести потерянную опору. И Сехун смеётся, наблюдая за этими махинациями, а после прижимает пушистое чудо к себе, присаживаясь рядом с дедом прямо на веранду. — Это необычный кот, — коротко отвечает дед, закуривая табак. — Ему — принципиально. Сехун цокает, закатывая глаза, и сквозь зубы бросает: “ да он просто избалованный”, а дед тихо посмеивается, закуривая вновь, и Сехуну кажется, что он упускает что-то важное. — Лухану не понравится, что ты называл его избалованным, — заявляет дед, и Сехун удивленно замирает, переводя взгляд на старика. Потому что тот впервые называет кота полным человеческим именем. Дед смотрит на него в ответ. И чужие глаза-бусинки, спрятанные под густые седые брови, вновь и вновь скользят с замершего Сехуна на напрягшегося кота и обратно. А после старческая полуулыбка ненадолго касается губ, давно превратившихся в полосу из-за морщин. — А ты всё равно ему нравишься, несмотря на то, что пытаешься кормить всякой дрянью, и не относишься с должным достоинством, — в конце концов, заявляет дед, добро усмехаясь. — Вишь, как урчит, зараза, мне он так не урчал никогда. Сехун расслабляется, списывая это всё на шутку, и последствия странного сна, и, резко встав с веранды под недовольное шипение кота, уходит на кухню делать себе завтрак со своими любимыми хлопьями.