Пока воздух пахнет холодным морем

— Как, ты снова уезжаешь? Сехун замирает в дверях, прижимая к груди ещё теплое после сна одеяло. Дед возится в прихожей, рассовывая по карманам разные бумажки, похожие на те талисманы, которые носит с собой Кай, и только заметив с утра раздосадованного внука, прекращает сборы. — Возникли проблемы, Сехун, — извиняется он, пожимая плечами. — Я ненадолго. Всего до вечера, — он поправляет козырёк кепки, натягивая тот почти на глаза. А Сехун усмехается, считая это совершенно мальчишеским жестом, который совсем не вяжется к образу благородной старости. — Заботься о Лу. Дед устало трёт вспотевшие ладони о старые штаны, будто невзначай вспоминая о должном возрасте. И Сехун показушно громко фыркает, закатывая глаза. Он больше отдачи добьётся от героев книг Мураками, чем от маленького лентяя, что сейчас дрыхнет в гамаке под персиковым деревом. — Ты вот зря смеёшься, — возражает старик, подходя к Сехуну ближе. — Просто постарайся найти с ним общий язык. Заинтересуй его, и тогда, поверь, ты вообще не отвяжешься от постоянной компании. Дед треплет Сехуна по плечу, улыбаясь уголками губ. И в высветленных годами глазах отражается история, не записанная в книгах, а легенды прячутся в чёрном зрачке. — Верь мне, Сехун. Мир не так прост, как кажется. И порой реальность лишь обратная сторона магии, - голос, произнесший за век службы столько слов, отдаёт по интонации мудростью тысячи поколений, и чем-то неоформившимся, но созревшим, как зерно, проникает в Сехуна, давая корни. И тот, растрогавшись сам не зная от чего, касается чужой старческой ладони, исполосованной в морщинах. — Я не подведу тебя, — шепчет Сехун, смахивая волосы с ветреных и ещё таких вольных, мальчишеских глаз. Глаз, в которых отражается свобода и бескрайнее холодное море, пропитавшее не только свитер, но и душу мальчика до конца. Ветер с веранды задувает в комнату, тревожа колокольчики. И музыка ветра зовёт в дорогу. Сехун делает пару шагов назад, не отнимая руки. И почему-то чувствует, что должен остаться. Нет. Не на сегодня. Навсегда.

***

День без деда проходит как всегда туманно и расплывчато. Словно сломанные часы, время всё никак не может задать новый ход и просто указывает туда, куда хочет указывать сейчас, не заботясь о том, какой по продолжительности должна быть минута. На часах, что висят на противоположной стене, стрелка только-только доползает до четырёх, и Сехун стонет в голос, понимая, что до вечера придётся как-то жить. Он зачитывается недавно привезенной дедом книгой Мураками, но отрывается почти сразу, понимая, что на следующей странице больше нет продолжения. И случайно от скуки, словно тяжелая пыль заполонившей комнату, косит глаза на полку, цепляясь взглядом за свою коробку с XboX, совсем забытой в этой глуши. — Извини, я на подработке, — раздаётся голос в телефонной трубке, и Сехун тяжело вздыхает, отвечая Каю, что ничего страшного, и он поиграет один. Тот извиняется на ставшем более привычном японском, и ещё полчаса, словно девчонка, умудряется болтать о всякой всячине, перескакивая с темы на тему. А на губах Сехуна оседает мягка, почти ленивая полуулыбка, как только он понимает, что постепенно влюбляется в Японию, в мелодичный и глубокий голос Чонина, который затягивает в мысли, гипнотизируя, в трёхцветного кота, который куда-то исчезает с гамака, когда Сехун, приложив телефон к уху, выглядывает в распахнутое окно. Сехун влюбляется в эту жизнь. И с трудом вешает трубку, когда деньги кончаются, а на Кая, кажется, на том конце провода ругается работодатель. Он поднимается обратно в свою комнату, отворяя дверь, и прямо на пороге впадает в ступор, продолжая держать в руках ручку двери. Тот же юноша из сна поворачивает голову на скрип и, растянув губы в улыбке, интересуется, дёргая хвостом из стороны в сторону: — Как играть? — Лухан? — против воли срывается с языка запомненное имя, и Сехун медленно оседает на пол, придерживаясь за дверь. Как много нужно прочитать Мураками, чтобы небылицы с книг начали претворяться в жизнь? Юноша разворачивается всем корпусом , рассматривая Сехуна пронзительно голубыми глазами, и минуту спустя улыбается ещё шире, довольно дёрнув ушами. — Сехун? — передразнивает он голосом, аналога которому, наверное, больше не суждено найти за пределами этого городка, а после тянется, разводя руки в стороны, и хвостом метёт пол, издавая шуршащий звук. Его бледные, худые запястья и щиколотки украшены фенечками и прочей ерундой, явно стащенной из старой шкатулки Сехуна, в которую он в детстве без задней мысли складывал все многочисленные подарки от девчонок, забывая про них почти сразу же. Лухан прослеживает направление чужого взгляда и ещё довольнее улыбается, напоказ тяня носочек ноги вперёд, демонстрируя особо красивый браслет. Кот — собственник. И всю прошлую любовь Сехуна списывает на себя. Не столько из-за ревности, сколько из-за желания не дать Сехуну возможности влюбиться снова не в того человека кота. — Ты правда оборотень? — А ты думал, что я шучу? — вопросительно поднимая мягкие уши, переспрашивает тот, и, подёргав джойстик, недовольно повторяет. — Объясни, как играть. — Как со страниц манги, ей-богу, — шепчет Сехун, когда нахмурившийся кот подходит к нему, усаживаясь прямо перед носом , и довольно-таки красноречиво тыкает джойстиком в лицо. — Как? — шипит Лухан, сверкая чёрной полоской внезапно опасно сузившегося кошачьего зрачка, и Сехун сглатывает, решая, что его лучше не злить. — Я научу–научу, — поднимая обе руки вверх, обещает Сехун. И Лухан неожиданно подаётся вперёд, благодарно облизывая щёку. — Хороший человек, — довольно тянет он, возвращаясь на место, и взглядом начинает всматриваться в пока отключенный чёрный экран. А Сехун чувствует себя очень и очень плохим, потому что манг он прочёл слишком много, чтобы появление её ожившего персонажа не возбуждало в нём что-то ранее мирно дремлющее.

***

— Раздражает, — Лухан цапает острыми зубками протянутую ладонь Сехуна, и в ярких глазах вспыхивает острое негодование. — А ведь раньше был таким хорошим котом, — Сехун прижимает к себе ладонь, на которой медленно, но верно начинают выступать красные капельки крови. Лу сидит в своей излюбленной позе — поверх Се, упираясь ногами в матрас, и непослушный хвостом в тишине бьёт о деревянный пол, распугивая мышей. Отсутствие кроватей и любовь японцев к спальным мешкам (а Сехун называл это именно так) уже не раз сослужило коту хорошую службу. Теперь почти каждый день, почувствовав прелесть разговора со своим человеком, кот принимает облик хрупкого симпатичного юноши, и на целый день занимает Сехуна своей компанией, пряча корейского мальчика в цветущих садах дурманящей Японии Медового цвета волосы (Сехун с самого начала решает, что это тот самый персиковый оттенок, который на удивление хорошо сливается с падающими лепестками, хотя в лунном свете он бы никогда не назвал их похожими) даже после купания в холодном сильно солёном море остаются всё такими же невероятно мягкими и приятными на ощупь, как и хорошо вычесанная кошачья шерсть, укладкой которой порой целыми днями может заниматься потихоньку влюбляющийся Сехун. Хань похож на какое-то чудо, чем, собственно и является. И Сехун вообще не понимает, как можно пройти мимо этих выразительных глаз и улыбки, от которой банально замирает судорожно колотящееся сердце. Не собираясь даже перебарывать свой порыв, Сехун садится, заключая в объятия паренька. И Лу ожидаемо начинает возиться, словно решая, что делать, но все-таки остаётся сидеть смирно, ожидая дальнейших действий. — И что теперь? — тихий голос раздаётся прямо под ухом. И Сехун почти вслух ликует, что настолько хорошо знает японский, иначе никогда бы не смог открыть в простом коте целый невероятный мир, как ему и обещал дед. Лу словно каждый новый день дарит ему кусочек сказки — без сновидений, но с теплым телом под боком. Днём показывает прелести японских деревень на берегу моря, а ночью уводит в сказочные воздушные сны без кошмаров, закидывая человеческие руки на плечи и грудь, и носом утыкаясь куда-то в ключицы. — Не знаю, — честно признаётся Сехун, губами утыкаясь в чужой висок. Он чувствует себя влюбленным подростком, у которого гормоны шалят выбросами необъяснимого количества эндорфинов. Но Сехуну нравится. А Лухан, кажется, тоже совсем не против. Потому что улыбается мягко и, тихо мурлыкнув, заваливает Сехуна на матрас, перекатываясь туда обратно под далёкий шум ещё холодного моря.

***

Когда солнце снова восходит в зенит — дед возвращается. И Сехуну вдруг кажется, что он за эти три дня как-то слишком быстро постарел. — Как дела в том городе? — с порога спрашивает Сехун, кутаясь в свитер, несмотря на то, что на улице не так уж и холодно, и постоянно пытается одернуть и так уже растянутые рукава, чтобы пальцами из-за волнения забраться в большие шерстяные петли. — Пойдёт, но вскоре надо будет ехать снова, — дед хмурится, сбрасывая накопленную в дороге дрёму, и его складка на лбу, кажется, после этих дней становится ещё глубже. Сехун закусывает губу, босыми ступнями топчась на пороге. Ветер облизывает щиколотки прохладой, но не побуждает зайти в дом. Сехун замирает, набирая полную грудь воздуха, и, не поднимая взгляда, просит, после того как, искоса взглянув, замечает в губах у деда привычную трубку: — Можно в следующий раз я поеду с тобой? — Неужто поссорился с Лу? Сехун вздыхает вымученно, приглаживая чёлку ко лбу, и, подняв взгляд к небу, выискивает там затенённые тусклым солнцем звёзды, не желая отвечать. Впрочем, дед находит ответ и без него. Кот лежит под скамейкой, демонстративно повернувшись к дому задом, и по его прижатым к голове ушам становится понятно, что он не в настроении. — Помирись, — вдруг обернувшись на Сехуна, строго велит дед, хмуря густые брови. — Не зли лишний раз духов. — Да ведь я даже… Сехун разводит руки в стороны, показывая беспомощность. И дед ловит в его взгляде живой огонь раздражения, выжигающий изнутри шёлковые лепестки сакуры. Если Сехуна не направлять – он не сумеет найти тот курс, и, как многие, никогда не познает Японию далеко за привычными рамками понимания. Дед тяжело вздыхает, хватая Сехуна за плечо, и смотрит, как резко успокаивается буря в чужих глазах, превращаясь в ровную гладь. Сехун внезапно замолкает, теряя запал, и медленно оседает вниз, чувствуя под пальцами холодный песок. Ему кажется, что Япония дурманит его, заставляя терять самого себя, чтобы обретать что-то новое. Сехуну страшно, но в глазах деда, когда он поднимает на него напуганный чёрный взгляд, давно привычное спокойствие, а хватка на плече весомая, успокаивающая. И с губ Сехуна так и не срывается тревожащее “что со мной происходит?” — Тише— тише, Се, — дед закашливается табаком, смаргивая дымку с глаз, и тяжело втянув носом воздух, продолжает ещё более мягко. — Иди к Чонину. Помоги ему с подработкой. И Сехуну не остаётся ничего, кроме того как развернуться и, пройдя мимо шикнувшего на него кота, уйти в город искать Чонина. И почему-то всю дорогу ему кажется, что, на самом деле, помогать сейчас будут ему.

***

— Пришёл помочь? — выдёргивая один наушник из уха, интересуется Кай, замирая с кистью в руках. Сехун замирает напротив знакомой покосившейся вывески художественного магазина, и, из приличия постучав три раза, входит в помещение так и не дождавшись ответа мастера. — Эй-эй, — за рукав кофты тормозя Сехуна, бросает Чонин. — Лучше на улице работать, — продолжает он, удерживая того на месте. От смеси спёртого воздуха и ацетона, которой веет изнутри, у Сехуна внезапно начинает кружиться голова, и поэтому он стремительно отшатывается назад, чуть не падая в чужие руки. Чонин усмехается, поправляя чужую чёлку кончиками пальцев, и, усадив Сехуна около двери, возвращается к работе. — Как кот? — осторожно интересуется он спустя пару минут, когда видит, как постепенно чужой взгляд приходит в норму. А Сехун старается проигнорировать чужой испытывающий взор, сделав вид, что он не замечает в голосе Кая тревогу и то, как на этом вопросе слишком экспрессивно он начинает размешивать краску. — Мы поссорились, — оттягивая петли пальцами, сипло выдыхает Сехун наконец, чувствуя, как до сих пор неприятно щекочет нос запах краски. — Вот как? — Не спрашивай почему, — хмурится Сехун, стараясь уйти от неприятной темы. В сердце что-то болезненно начинает ныть, когда Кай смотрит на него пристально пару долгих секунд, а после как-то слишком легко хмыкает, отчего Сехуну начинает казаться, что Чонин знает о нём даже больше, чем он сам. — Зачем? Я и так прекрасно знаю, — и в этой интонации звучит почти снисходительность, которая почему-то очень сильно задевает Сехуна. — Ты ведь не первый, кто…, - он прерывается, засовывая наушник в ухо, и так оканчивает их разговор, заставляя фразу повиснуть в воздухе. “Не первый, кто без памяти влюбляется?” Сехун вытягивает ноги вперёд, насколько позволяют лежащие разобранные доски и, потерев глаза, поворачивает голову в сторону разбитого окна. Там море мягко ласкает берег, и высоко летают чайки, не издавая ни звука. И всё кажется будто сошедшим с картины, или со страниц рассказа, который не имеет конца. Роль маленького влюбленного и глупого мальчишки, на которого все смотрят с таким видом, будто знают больше, чем позволяют говорить себе вслух, надоедает Сехуну так же, как и запах нескончаемых персиков, тофу и табака, несмотря на то, что это единственные запахи в мире, которыми Сехун готов дышать всю жизнь. И он замирает, погружаясь в какую-то меланхолию, и снова позволяет Японии забираться в него и прорастать с корнями. Ему кажется, что здесь всё, начиная от еды и кончая воздухом пропитано особым видом дурмана, который заставляет его потихоньку переставать понимать себя. Япония делает Сехуна… другим. Но, возможно, она его всего лишь совершенствует? Сехун скашивает беглый взгляд на Чонина, думая, что тот всё также просто слушает музыку, уйдя в себя. Но… Кай смотрит на него, привалившись плечом к некрашеному участку и улыбается.

***

— Лу, ну иди сюда, — протягивая вперёд руки, просит Сехун, откидывая одеяло. После разговора с Каем он чувствует в душе какую-то странную пустоту. И весь оставшийся день ходит почти тенью, грезя в душе той сладостью, которой обычно отдаёт спокойная ночь. Сехун понимает, что ему становится трудно засыпать, не чувствуя под боком мягкого и успокаивающе урчащего комка шерсти. И он весь вечер занимается тем, что играет с котом в гляделки, мысленно умоляя сегодня ночью к нему прийти. И пусть Сехун совсем не уверен, что голубоглазые коты читают мысли, но часов в двенадцать он всё-таки просыпается из дрёмы, слыша, как медленно и долгожданно скрипит дверь. Кот неохотно мнётся в углу, стараясь согреться без уже привычного людского тепла на холодном паркете. И в кровать к Сехуну всё равно не идёт, гордо вскинув голову. — Прошу, Хань, ну не будь таким упрямым. У Сехуна в душе другие кошки скребут. И пустота разрастается всё сильнее, разрывая какие-то внутренние швы. Ему вспоминаются слова деда, слова Кая, слова ветра и моря, которые он ни с того, ни с сего начинает понимать, но единственное, чей голос он хочет сейчас слышать в своей голове — это мелодичный и невероятно особенный голос Лухана. Он видит, как поднимается на лапы кот, сканируя его в темноте пристальным взглядом, и после, с тяжелым вздохом, перед ним всё-таки возникает Лухан. Сехун довольно улыбается, протягивая руки вперёд, и с наслаждением прикрывает глаза, когда кот садится поверх, всё ещё недоверчиво прижимая уши к голове. Ладонь Се скользит вниз, мягко спускаясь по спине, пересчитывая позвонки, и наконец-то находит то, что нужно. Длинный пушистый хвост оказывается пойманным в заложники, и Лухан тихо хныкает, прикрывая глаза с расширившимися зрачками. Сехун довольно улыбается, аккуратно массируя и поглаживая его, и исподтишка наблюдает за тем, как на щеках Лу проступают от простых действий едва заметные красные пятна, показывая, что коту определенно очень нравится, но он молчит, упрямо подставляя для ласк лишь голову. И вот — Сехун, обнимая хрупкого юношу-оборотня, двумя руками играется с пушистым хвостом, что обвивается вокруг ладоней, мешая гладить. Тихий вздох срывается с губ Лухана, а после лоб утыкается в привычно обнаженное по ночам плечо Се. — Пе-мрр-стань, — кот, тихо мурча, быстро проходится языком по скуле. И Сехун ликует, потому что голос Лухана обволакивает ночную тишину и заставляет ту пустоту затянуться. — Не перестану. Сехуну нравится. Он притягивает того ещё ближе, шепча почти в макушку: — Прости, прости, прости меня. Лухан, похожий на фарфоровую куколку с руки умелого мастера, с ушками, которые должны нравиться каждому второму извращенцу, с раскрасневшимися щеками и томными вздохами, перемешанными с утробным кошачьим мурчанием, кажутся ему совершенно очаровательным. — Хороший котик, — Сехун довольно выдыхает это на ухо, осторожно прикусывая самый кончик и ощущая, как Лу ноготками впивается в спину. — А ты отвратительный, не понимаю, с чего я решил тебе помочь, — Лу начинает возиться, приподнимая голову. И в карих глазах Сехуна замечает искорки истинного веселья, в своих же отражает удовольствие, постепенно переходящее во влюбленность от удовольствия. — Противный человек, —Лу тянется, внезапно касаясь своими губами губ Се, и тут же отстраняется, оставаясь в чужих руках меховым кошачьим комочком. А Сехун улыбается, прикрывая глаза, и, пропуская шёлковую шерсть между пальцев, даже не знает, о чём ещё мечтать.