Пока воздух пахнет холодным морем

— Я купил тебе твоей еды. Сехун останавливается в проходе, босыми пятками переминаясь по дощатому полу, и, когда поднимает ещё сонный взгляд, смотрит на Лухана изумленно. Утро лучами забирается в комнату, вытесняя ночь, а Лухан в кота обратно так и не превращается, хотя Сехуну всегда казалось, что у того существует специальный лимит своего человеческого внимания для него. Ведь, насколько он помнил, Лухана днём был не в обличии кота всего пару раз. Исключение, — подумал тогда Сехун. А Лухан просто пожал плечами, продолжая дёргать джойстик. И со временем совсем перестал превращаться в кота при отсутствии деда. Ему будто бы безумно нравилось играть с Сехуном лишь один на один, придавать напускной таинственности их ночным разговорам и делить прикосновения на двоих, как что-то необычайно интимное. И это до сих пор казалось Сехуну даже забавным, потому что вряд ли дед чего-то не знал, но этот секрет трёхцветного кота хотелось сохранить, несмотря на то, что, кажется, в этом не было никакой необходимости — Ты знаешь, — кот отрывает подбородок от руки, облизывая губы, уже испачканные в медовом сиропе любимых хлопьев Сехуна, — эта дрянь будет последним, что я возьму в рот. — Он улыбается, засовывая себе в рот очередную горсть сехуновского завтрака. А после тянет ладони к коробке молока, начиная пить прямо из упаковки. — И что мне тогда с этим делать? — косясь на пакет кошачьего корма в руках, интересуется Сехун, легонько встряхивая внутри лежащие подушечки. Кот пожимает плечами, вытирая остатки молока с губ тыльной стороной ладони, а после заявляет, хвостом обвивая ножку стула. — Можешь попробовать позавтракать, потому что я, кажется, съел все хлопья в доме. Сехун пару секунд молчит, играя с Лу в гляделки, а после демонстративно выкидывает не начатую упаковку в мусорное ведро. — Уж лучше бы ты был моей галлюцинацией, — в сердцах заявляет Сехун. И потом не видит Лухана дома трое суток.

***

Он находит его случайно, когда утром по обряду обходит песчаный пляж. На огромном длинном берегу, где ещё холодные волны облизывают пологие камни и молочной пеной обволакивают босые ступни. Кот сидит, устремив взгляд вдаль и хвостом обвив передние лапы, а дикий ветер ласково перебирает шерсть на его загривке. Сехун подходит неспешно, внутри ощущая, как клокочет сердце из-за страха, что он сейчас может потерять его навсегда, если тот вдруг прижмёт уши, зашипит и, вскочив, просто уйдёт прочь. Прочь от Сехуна. И навсегда. Вот только Лухан даже не дёргает ухом, позволяя Сехуну присесть рядом и в молчании устремить взгляд в ту же далёкую точку у горизонта. Солнце там уже по обыкновению теряется в рассветном тумане, и это утро кажется совершенно похожим на предыдущее и, Сехун более чем уверен, становится полностью идентично завтрашнему. — Лухан? — выходит почти вздохом. Сехун поворачивает голову, протягивая руку, чтобы как обычно пропустить мягкую шёлковую шерсть кота через пальцы, но не решается и замирает с протянутой рукой. Всё потому, что голубые глаза с узкой полоской зрачка вдруг смотрят в самую душу серьезно, изучающе и как-то встревоженно. Так, будто внутри Лухана вдруг рушится что-то очень-очень важное, а потом резко выстраивается вновь, но по-другому, как разбитые стеклышки вазы выкладываются в отдельное панно. И Сехуну становится не то, чтобы страшно, но… — Если ты меня не простишь, я утоплюсь, — решительно заявляет Сехун, смотря коту в глаза. Чужое молчание терпеть невыносимо, когда внутренние бури возбуждают волны в тихом море собственного сознания. Сехуну кажется, что здесь все испытывают его на пригодность выжидающим молчанием и многозначительной тишиной. Дед, Кай, кот, продавщица в маленьком рыбном магазине, механик с заправки, прикуривающий от сигареты напарник, и даже маленький мальчик, сын здешнего рыбака, — все они смотрят на него так, как… Как будто Сехун не просто приезжий. Они смотрят так, как будто рассчитывают на то, что Сехун останется здесь с ними навсегда. Они изучают его. А Сехун до сих пор не может понять зачем и почему. — Ты слышишь меня, Хань? Я ведь не шучу. Я устал ничего не понимать. Устал, понимаешь? — Сехун злится, вскакивая с песка. А Лу продолжает в небе считать чаек даже тогда, когда Сехун на ходу скидывает с себя свитер и поочередно сбрасывает носки, босыми ступнями касаясь моря. Он оборачивается через плечо, когда вода мягко задевает пальцы, чтобы взглянуть на кота. Ему кажется, что он уловит в чужих движениях нотки страха. Но в чужих глазах только насмешливый вызов: «Не сможешь.» Сехун порывисто отворачивается и, сомкнув зубы, делает пару шагов в ледяную воду, которая пронзает тело холодными иглами. Он жмурится, чувствуя, как холод поднимается выше, мурашками кутает плечи, и заставляет волосы на затылке приподниматься вверх. Холодный утренний ветер больно бьёт в лицо брызгами и пеной. Вот только Лухан всё сидит на песке, хвостом обернув передние лапы, и Сехун делает ещё пару шагов вперёд, переступая через себя. Нет всё равно ничего ледянее, чем безразличие того, кого любишь. Он делает глубокий вдох, а после ныряет, ощущая, как неприятно потяжелевшие от воды джинсы тянут ко дну ноги. Встречные волны спустя пару гребков заставляют вернуться к берегу, и соль, попавшая на язык, неприятно щекочет рецепторы. — Глупый-глупый человек, — слышит он сверху, когда спиной опускается на влажный песок. А потом, не открывая глаз, чувствует горячую ладонь, мягко убирающую мокрые пряди со лба. — Заболеешь же теперь, дурак. Лухан присаживается рядом, и его тёплые мягкие ладошки ложатся на грудь, вытирая холодную влагу. — Я везучий, не заболею, — отрезает Сехун, шмыгая носом. А вечером Лухан отпаивает его обжигающим губы молоком с мёдом, завернув в кучу откуда-то стащенных одеял, и только ближе к рассвету сворачивается клубком под неестественно жарким боком, постоянно прислушиваясь к горячему дыханию сквозь сухие губы.

***

Утром у Сехуна спадает температура, но промокшие за ночь простыни неприятно липнут к спине. Он шарит рукой по одеялу сонно, на ощупь стараясь коснуться тёплой кошачьей шерсти, и порывисто вздрагивает, присаживаясь на кровати, когда не находит рядом ничего, кроме пустого прохладного пространства. Лухан, сидящий в ногах, смеётся, ладошкой прикрывая нежные губы, и смотрит на Сехуна заботливо, оценивающе склоняя голову к плечу. — Испугался? — шепчет он, прикрывая глаза. Испугался. Сехун сглатывает слюну, заваливаясь обратно и, наконец, чувствует облегчение после нескольких бессонных ночей, когда он думал, что потерял Лухана и его любовь навсегда. — Я чуть с ума не сошёл, когда ты дома не появлялся, — носом утыкаясь в пахнущую прохладой подушку, неразборчиво шепчет Сехун, не упуская кота из виду. — Боялся, что ты правда больше никогда не вернёшься. Боялся, что. — Тш… — Лухан прикладывает палец к губам Сехуна, мягко оглаживая по волосам. И в этом простом жесте кроется столько заботы, что Сехун расслабляется полностью, устало прикрывая глаза. — Мне просто нужно было время. Ты разве не видишь, что из-за тебя я всё сильнее начинаю походить на обычного человека? Лухан склоняет голову к плечу, позволяя мягкой чёлке соскользнуть вниз, открывая глаза. И Сехун замирает, когда понимает, что у того зрачки самой обычной формы. И только цвет радужки всё по-прежнему пронзительно голубой, людям совсем не свойственный. — Но разве ты не … — Глупый человек, — Лухан трясёт головой, закатывая глаза. А Сехун удивляется, когда понимает, что ушки на голове Лухана стали меньше, и теперь почти полностью прикрываются волосами, — кода же ты поймёшь, что мне не для кого было превращаться столько сотен лет подряд. — Ты… — … ждал тебя, Сехун. Ждал 897 лет. Сехун распахивает глаза, сдергивая одеяло, и неверующе моргает глазами, рассматривая совершенно серьезное лицо Лухана. Бледное, утонченно аристократическое и нереальное. Обрамленное пушистыми, после сна совсем не приглаженными волосами, от которых лёгким шлейфом тянется аромат моря. — Но что же будет, когда начнётся осень? — испуганно и приглушенно спрашивает Сехун, заламывая пальцы. Откровенность кота приятно задевает внутри почти завядшие чувства, воскрешая залитые бурной водой побеги распускающихся цветов. И у Сехуна начинает неприятно ныть сердце от мысли, что в один прекрасный осенний день ему придётся оставить кота в Японии, и вернуться туда, куда возвращаться, кажется, уже совсем не хочется. А кот вдруг возобновляет урчание, подаваясь вперёд. И Сехун начинает чувствовать его улыбку в изгибе свой шеи. — Осень никогда не начнётся, Сехун, — мягко шепчет он, опаляя шею горячим дыханием. Сехун непонимающе хмурится, поворачивая голову так, что губы Лухана проскальзывают по его скуле невесомым поцелуем. — Сехун, — Лухан наклоняется ещё ближе, зубами прикусывая мочку уха, — Каю 17 лет уже очень и очень давно.

***

— Кай! — Сехун пытается отдышаться, упираясь руками в колени. Он поднимает руку вверх, прося пару секунд, а Чонин непонимающе хмурится, замирая с рамой от велосипеда в руках. — Чонин, скажи мне, сколько тебе лет? Тот поднимает обе брови вверх, а после начинает смеяться, склоняя растрепанную макушку к плечу. — Ты что, запамятовал, Сехун? Мы же одногодки. — Правда ли? — холодно интересуется Сехун, скрещивая руки на груди. Ветер с моря поддувает в спину, заставляя волны закругляться белыми, похожими на пену барашками и брызгами рассыпаться у подножья скалы под ногами. Сехун открывает рот, чтобы добавить что-то ещё, но ветер сдувает слова, прося помолчать. Улыбка медленно сползает с лица Чонина. — Как много ты знаешь? — сухо интересуется он, продолжая уже без прежнего запала чинить свой велосипед. — Всего лишь то, что тебе раз в десять больше лет, чем ты мне сказал. — Мне 568, — вздохнув, признается он, поднимая на Сехуна спокойный взгляд. — Той продавщице, у которой ты покупаешь свои любимые пирожные — вчера исполнилось 1320, а моему работодателю… — Постой, — вскидывает руки Сехун, подходя ближе к Чонину и присаживаясь возле разобранного велосипеда. Ещё утром слова кота казались шуткой, хоть Сехун и прекрасно помнил о том, что так Лу не шутит. Но сейчас вид совершенно серьезного Чонина выбивает его из колеи. Ведь, ну не могут же люди жить так долго, — ты засыпаешь меня числами, а совсем не тем, что я хочу услышать. — Ты такой невнимательный, Сехун, — Чонин сдувает лезущую в глаза чёлку, и поднимается с колен, отряхивая джинсы от грязи. — Столько раз ходил утром по пляжу, и никогда не замечал того, что каждый восход там одинаковый. — То есть? — Ты уже несколько месяцев проживаешь один и тот же день с самого начала. Сехун оборачивается за спину, разглядывая море, и что-то щёлкает у него внутри, когда он видит, как точно в том же месте, где и вчера чайка пикирует вниз. Кажется, именно за этой чайкой вчера с таким вниманием наблюдал кот прежде, чем принять какое-то важное решение. Та разрезает воздух белыми крыльями, и Сехун готов поклясться, что она в итоге всё равно промахнётся, точно так же, как и вчера. — Это не может быть правдой, — отрицательно мотая головой, шепчет Сехун. Чайка промахивается. Крыльями задевает воду, создавая фонтан брызг, а потом улетает вдаль. Куда-то за горизонт. — Я думал, что кот тебе не расскажет, — рядом задумчиво произносит Чонин, рассматривая море. — Не думал, что ему хватит смелости. Чонин рядом мнётся, не зная, что ещё сказать. Весь отстроенный мир сехуновских иллюзий сейчас разрушается с небывалой быстротой, и Кай может только гадать, насколько его друг сейчас чувствует себя потерянным. Каким-то пустым изнутри и неестественно спокойным для подобной новости. Он за эти месяцы столько всего пережил необыкновенного, но, оказывается, всего за один день. Тяжело опускаясь на песок, Сехун теребит волосы в районе чёлки и медленно прикрывает будто песка полные глаза. Становится совсем неудивительно: почему письма не доходили до Ю Джин, и почему о нём не волновались ни друзья, ни родители. Всех этих писем вне замкнутого мира городка даже не существовало, а телефонные разговоры с Каем стирались на следующий же день. Дед старел так явно, потому что посещал соседний городок, а запрещал Сехуну ездить туда только из-за того, что на другой стороне моря уже давным-давно лежат опавшие листья. И только у Сехуна здесь все та же нескончаемая весна. — Если бы дед не удержал меня, и мне бы исполнилось восемнадцать, то смог бы я ещё вернуться? Сехун оборачивается через плечо, смотря на Чонина серьезным взглядом. Эта весна обещала быть переломной ещё и потому, что он вот-вот должен был стать взрослым. Чонин поджимает губы и просто отворачивается в сторону. Но уже этого Сехуну с лихвой хватает, чтобы прочитать явное: «нет» — Вечно семнадцать? — давя усмешку, вопрошает Сехун, поднимаясь на ноги.— Вот так ты живёшь? — Не делай глупостей, прошу, — Чонин смотрит из-под чёлки виновато, неловко почёсывая нос. И даже руку протягивает вперёд, стараясь схватить Сехуна за запястье. — Только не уходи. — У него в глазах тысяча извинений за то, что не сказал правду, а у Сехуна в душе пустота и скомканная, какая-то совсем блёклая злость, больше похожая на обиду. Неужели он не заслужил того, чтобы элементарно знать правду? И почему здесь все решили всё решать за него? — Что, если я хочу стареть? — сверкая глазами, зло спрашивает Сехун, выдёргивая запястье из хватки. — Что, если меня не прельщает вечная юность? Об этом вы не подумали? О том, чего хочу Я, вы не подумали? Сехун разворачивается и, не слушая Чонина, уходит вниз по склону. Он чувствует, как какая-то месяцами всё время сдерживаемая энергия начинает искриться внутри него и молится почти вслух, чтобы Чонину не хватило смелости побежать за ним вслед. Когда до дома остаётся всего один квартал, Сехун неожиданно сворачивает направо и, осмотревшись, срывается на бег. Ноги несут его за город, в лес, где пару раз Лухан с ним устраивал забавные пикники в Японском стиле. Сехуна оглушают щебечущие птицы, и запах весны до тошноты заполняет лёгкие и глотку, которая из-за бега горит огнём. Пробираясь глубже, он с каждым разом всё настойчивее разламывает загораживающие проход сучья и в глазах у него разгорается пламя. Всё потому что Сехун знает, что этому месту есть конец. Когда шум моря остаётся вне слышимости, а перед глазами открывается большая поляна, Сехун наконец делает глубокий вздох и останавливается, обескураженный увиденным. Впереди. Всего в пяти метрах от него лежат сухие листья, кое-где даже покрытые снегом. А под его ногами только-только набирающая цвет трава. Сехун, как загипнотизированный, делает несколько шагов вперёд, протягивая руку к невидимой преграде. И понимает: такой красоты он ещё в жизни не встречал. Перед глазами ветер играется листопадом и, только протяни руку чуть дальше, Сехун понимает, что сможет почувствовать их подмороженную первыми заморозками кромку. Сделай только шаг, и, Сехун чувствует, в лицо ударит ветер, пахнущий дождём. А вокруг него весна. Деревья, вот только набравшие цвет и приторный запах цветов.  — Прошу… не надо… Сехун вздрагивает, одёргивая руку от осени. Лухан останавливается у кромки леса, не решаясь шагнуть на поляну. И смотрит на Сехуна затравленно, большими голубыми глазами, в которых отражается страх. — Сехун… Кот переминается на месте, кусая губы, и дышит громко. Так, что Сехуну кажется, будто он улавливает порывистые вздохи. Кажется, Лухан несся за ним из самого дома.  — Ты врал! — Прошу… — Столько времени! — Сехун… — Обо всём! — Не уходи… Лухан закусывает губу, смотря на Сехуна испуганно. Весь этот город — магическое скопление энергии, явно впитанной из сказок. Пару раз перед сном Сехун видел в саду мигающие синие огоньки. Как ему на ухо потом шепнул кот — «лунные духи», показывающие потерянным путникам дорогу к счастью. Лухан не отпустил его в ту ночь, в надежде перехватывая за руку. И, Сехун помнит, тогда в его глазах впервые загорелся страх. Может, они тоже хотели привести его сюда? — Мой дом не здесь, Хань. Как я могу остаться, когда за этой преградой всё, что мне дорого. Моя семья, друзья, девушка. Школа, диплом, университет. Знакомые клубы, новая машина и квартира родителей на двоих. — А у меня и есть то только ты, — тихо шепчет Лухан, потупляя взгляд. — Я всё отдал тебе, человек. Всё, что у меня было, а ты и не заметил. Лухан улыбается грустно. Лес за ним озаряется вспышками тёплого заката. А впереди, за преградой, сильный ливень прибивает листья к земле. Кот больше не говорит ни слова. Не просит остаться, не шипит на него по чужому, и, кажется, даже не дышит. Всё смотрит на Сехуна, будто не в силах насмотреться, и его глаза вдруг темнеют, становясь чайно-карими. Такими, как у самых обычных людей. Сехун открывает рот, но замолкает, заслышав громкий стук собственного сердца. Кот подарил ему всё, впервые влюбившись. А Сехун забрал все дары себе, восприняв, как должное. Его отделяет всего один шаг от того, чтобы вернуться в реальность. Туда, откуда он уже не вернётся, но Сехун закрывает глаза и, полной грудью вдохнув уже родной воздух, делает несколько решительных шагов к Лухану, заключая хрупкое наваждение в объятия. Лухан зарывается носом в вырез его футболки и плотно-плотно жмурит мокрые глаза. Сехун прижимает его ближе, стараясь согреть и уверить в простом: Он не уйдёт. Никогда больше. — Вечные семнадцать, значит? — тихо спрашивает Сехун, поглаживая чужую порывисто вздымающуюся спину. — Угу, — сипит Лухан, размазывая сырость по чужой футболке. Сехун вздыхает глубоко, в последний раз бросая взгляд на дождь. И с усмешкой отмечает, что, кажется, он сам себя к коту привязал. На все много-много-много лет. И это даже больше, чем навсегда. — Пошли. Я куплю тебе медовых хлопьев. Сехун мягко оглаживает чужую скулу, шепча слова нежно в чужую макушку, а потом чувствует лёгкую улыбку, спрятанную в своих ключицах. Он больше не Сехун. Он часть иного мира. Того, в котором есть Лухан.