Желтые сливы

      — Ребята, я все понимаю, что у вас есть какая-то цель, а также я знаю, где мы сейчас, и куда ведет эта дорога. — Сугавара, сдерживая смешок, обратился к похитителям, что молчали всю дорогу.       — Прости, но ты нам нужен. — Уставший голос священника заставил повернуться спрашивающего.       — Этот идиот считает, что ты гарантия нашей безопасности. –Ивайдзуми раздраженно цыкнул, продолжая направлять лошадь.       — А? Я? Сомневаюсь, что я могу хоть кому-то обеспечить безопасность. — Врач засмеялся, представляя, как он, слепой как крот, пытается защитить двух крепких мужиков. Вот он выхватывает меч Хаджиме и кидается на неведомого противника. — Вот умора.       — Коуши, это не смешно. И без твоего участия мы не справимся. — Вакатоши старался сдерживать улыбку, что так и норовила показаться из-за теплого смеха врача.       — Прекрати смеяться. — Рыцарь наоборот захихикал. — Это же заразно.       — Кстати… — Смех и правда затих. — Не собираюсь я вам помогать. Мало того, что вы ударили слепого и беспомощного, — тут горе-похитители кашлянули, мол, ничего не беспомощного, ибо беспомощные не режут и не штопают людей, — так еще и оставили моих милых птенчиков без папы. — Тут в повозке и за ее пределами заметно похолодало. — Я даже не попросил Кейджи о том, чтобы он присмотрел за моими детьми. А соседка уже должна была уйти… Вы понимаете, что заставили моих сыночков плакать? А это я не прощу ни рыцарю, ни священнику. Вы готовы поплатиться за такую оплошность головой?       По городу ходили странные слухи. Будто слепой врач изменился после того, как взял ребят на воспитание. Стал более мягким и добрым, словно ангел. Но у любой монеты есть и обратная сторона. Другая часть изменений так же была вызвана заботой о своих детях и носила название, что дали местные жители врачу, а именно «Мама Суга идет убивать».       — Верните. Меня. Моим. Детям. — Каждое слово звучало как удар колокола, отсчитывающий время до начала смертной казни.       — Коуши, я поворачиваю повозку. И вообще, это Ушивака-дурак придумал. — Хаджиме впервые раз увидел взгляд, который может убить.       — Хаджиме, я не дурак. И не смей поворачиваться. Нам нужно многое объяснить Коуши. — Вакатоши даже бровью не повел и выглядел, в целом спокойно, не считая холодного пота, который медленно покрывал спину священника.       — Да ладно? — Врач слегка откинул голову набок и, издеваясь, присвистнул. — А раньше вы додуматься не могли, что можно поговорить, а, государственные крысы? Мои милые детки скучают без папы, и все из-за вас. Говорить с вами я буду лишь тогда, когда вы домой меня вернете. ***       — Оя-оя, Кейджи, радость моя, отпусти кисоньку. Задохнется ведь. — Бог Крови обеспокоенно смотрел то на сумку, то на травника. — Животинка не виновата. Пощади, а?       — Вы можете помолчать, мистер Убийца? — Акааши уже несколько раз пожалел, что отправился на поиски друга, взяв с собой этих…чертей, или кем они там были.       — Зовите меня Котаро, благоухающий мой друг. — В доказательство своих слов Падший вдохнул воздух рядом с брюнетом. — Что за дивный букет…       — Дивный букет будет на ваших могилах, Котаро, если мы не найдем моего друга и не вернем его домой.       — Вернем, мое яблочко. — У Бога Крови, видимо, напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения, так как он позволил себе обнять руку Кейджи и провести носом по плечу. — Оя-оя, тем более чую я, что мы к ним все ближе.       — Выпустите меня, живодеры! — Голос подал Бог в обличие кота, ощутимо заворочавшись в сумке. — Задохнусь же и помру. Совести у тебя нет, травник проклятый.       — И за что же мне это… — Акааши тяжко вздохнул, ударил Бокуто по носу и все-таки позволил животному высунуть мордочку из сумки. ***       Высокий парень стоял возле главного собора. Он смотрел на него, откинув голову назад, и не мог много понять. Как можно верить во что-то, чего никогда не видели? Как можно забыть о доброте, принятии, любви к окружающим только из-за того, что Боженька против врачевания и не признает магию или тех, кто не слушает «Аллилуйя-Аллилуйя » или не пищит от каждого слова священника, который, возможно, по ночам жрет младенцев. Не, ну, а что, он же священник, несет слово божье в массы, он хороший, а вы, которые не бьетесь лбами о деревянные полы, твари и в аду вам гореть. Бред! И эти витражные окна. Тошнит. Он не похож на того, каким вы его представляете. Вообще ни разу. И ни черта он не делал. Были те, кто выполнял его работу веками, но им уже никто не поклоняется и в них не верит. А как работяг не стало, все полетело в тартарары. А люди что, тупой скот, и давай дальше ему поклоняться, хотя чему? Да, некоторые тоже постарались на славу, принося разруху и страдания в мир, но они рушили то, что сами и воздвигли. И, кстати, имеют на это полное право, в отличие от Него, кто разорял и убивал то, что им было дорого, в мгновение ока. Зажравшийся мужик, который думает, что ему все можно. Ага, щас! Посмотрим, кто кого.       Высокий парень стоял возле главного собора. Он ненавидел все эти витражи, колонны, купола, фиалы. Его тошнило от того, как люди пытались угодить тому, кому на них глубоко насрать. Он ненавидел все эти узоры на стенах и потолках, которые вручную вырезал какой-либо фанатик. И делал он все это якобы из-за любви к Богу. Еще одна любовь, которую Парень не признает никогда. Закинув в рот желтую сливу, высокий парень отделил сочную и сладкую мякоть от шероховатой косточки, выплюнул сердцевину в ладонь, задумчиво покрутил ее и, придавив пальцами, выстрелил ей в витражное изображение Его, разбивая стекло вдребезги и объявляя тем самым сигнал к началу.