Другая история: В новом свете

«Ты сегодня прекрасно выглядишь», — Баки сонно повертел в руках телефон с сообщением Т‘Чаллы. «Да ты меня даже не видел», — Джеймс мгновенно написал ответ находящемуся в дипломатической поездке Люку, чувствуя, что дурацкая улыбка никак не слезает с его лица. И последнее время подобное стало настолько привычным, здесь, на другом краю земли, что он практически и не думал об этом. Чарльзу удалось вытопить из него зиму, наверное, окончательно. «Мне и не надо было». — Тут же пришёл ответ. «Mo ni ife ti o bi daradara», — набрал Джеймс. (Прим. автора: «Я тоже тебя люблю» — на языке йоруба) «У тебя по-прежнему жуткий акцент», — подкалывая, писал в следующем сообщении с веселящимся эмоджи Люк, а Баки с улыбкой откинулся на подушки их огромной кровати в покоях дворца и закрыл глаза, не было смысла отвечать, что тот его даже не слышал сегодня. Сложнее всего некоторое время назад было держать их открытыми. И, пожалуй, если бы не Локи, всё могло порушиться, так и не начавшись, и история вышла бы вовсе не той. Тогда, в начале холодного лета две тысячи семнадцатого, Баки безуспешно пытался убедить себя, что ему есть за что держаться в Стокгольме, что начинать жить с нуля он больше не станет, слишком уж это было утомительно, что там, в Швеции, у него появилось наконец всё то, чего ему не хватало. Тор, приняв для себя ситуацию по возвращении из Исландии, дистанцировался, будто берёг Джеймса, осознавая, что его патетические речи с попытками лезть в чужую жизнь могут быть бессмысленными и бестактными, хотя больше всего хотелось тряхнуть Баки как следует, чтобы тот уже пришёл в себя. Локи, с которым на пару они работали, как сумасшедшие, поначалу тоже отмалчивался, перестав даже пытаться язвить или задевать бесповоротно ушедшего в работу Барнса. И в какой-то момент, когда Джеймс стал слишком похож на того Лафейсона, что отчаянно шёл к своим целям, особенно не присматриваясь к тому, что происходит вокруг, когда Гейб чуть ли не слово в слово повторил те слова, что Баки уже слышал в свой адрес ещё во время работы в клубе, когда все коллеги думали, что они со Стивом давно расстались и он пашет как проклятый, выдавая зараз своё море профессиональных претензий из-за банального недотраха, он практически перестал доказывать себе, что был прав. Люк не давал о себе знать с той самой ночи, ни словом, ни звонком, ни как-либо ещё. Баки предпочитал бы не вспоминать того случая, но это казалось критически невозможным. Их близость была настолько откровенной, настолько и смущающей, простой, доступной, искренней до последней капли. И ему было так хорошо, так хорошо, после всего того дерьма, что сваливалось ему на голову где-то из-за череды жизненных обстоятельств, где-то по его же вине, что заткнуть внутренний голос не представлялось возможным… Под самый конец лета он практически довел себя до окончательного изнеможения, пытаясь трансформировать внутренние переживания, заместив их тем, что уже имел. Одинсоны вовсю оформляли опеку над Томом, поэтому Джеймс искренне надеялся, что его названная семья в конце концов перестанет делать акцент на том, что себе категорически необходимо давать отдых. Семья и перестала, только Локи смотрел своими долгими взглядами, поджимая губы, заставляя себя не вмешиваться в чужую жизнь, но его терпение, пусть и закалённое приобретенным опытом, кончилось гораздо раньше, чем у Тора, но отправной точкой в их разговоре стал именно он. Баки уже не помнил, по какому поводу он обращался к Одинсону, но не почувствовать некий разлом между ними не смог и то ли спросил у Локи, отчего это, то ли неудачно пошутил на эту тему, но тот вдруг переплёл свои руки на груди, будто огораживаясь от всего мира разом и от Баки в частности, и даже не проверив, есть ли с ними рядом случайные свидетели, выложил как на духу всё то, что Баки и так осознал, но видел при этом лишь с одного из углов. Локи возмущенно вещал, сверкая похолодевшими вмиг глазами, что ему самому пришлось оттолкнуться от дна, на которое он сам себя и привёл, причем с помощью человека, что терпел его выходки и погоню за не самым уж точно существенным в жизни, шедшим с ним рука об руку и принявшим снова в момент, когда отчаяние уже почти перевесило принятие ситуации. Локи даже выдавил из себя, что на чужих ошибках учатся только дураки, но хоть Баки он таким никогда не считал, по всему выходит, что ошибался, что даже на Центре Фригг клин светом не сходится. Баки, не ожидавший такого напора, поначалу поник, но пытался защититься всеми выводами из своей головы о том, что Люк звал его и готов был ждать, что они действительно сблизились до искр из глаз сыпавшихся, но это неправильно, потому что у Баки и так здесь есть всё. Что именно «всё» он объяснить не мог. И слова, которые стали озвученными наконец, почему-то теряли силу. — Ты тоскуешь по нему. Не понимаешь, но тоскуешь. И при этом прёшь, видя только себя одного. За что ты держишься? За что тебе вообще держаться? За нас? Мы любим тебя как родного, мы всегда будем у тебя, но вцепиться, как клещ, в возможности, где и карьерных высот не настолько много, огородить свою жизнь от всех, начиная с друзей, заканчивая тем, с кем тебе явно было хорошо — верх идиотизма. Только не говори, что ты мечтал именно об этом, — Локи утомлённо потер переносицу, теперь уже разочаровываясь в себе, потому что давил. Тор давно ещё пояснил ему это именно так. Потому он не лез. Потому и не дёргал Джеймса. Каждый волен выбирать. Каждый сам в ответе за свою жизнь. И ошибаться тоже имеет право, потому что чужие мозги не вставишь. Он взрослый мальчик. И Локи хотел бы соблюсти границы — не вышло. Бесило то, каким слепым в своём жизненном опыте был сейчас Барнс. Как он сам когда-то, хотя уж до него-то Баки было нужно еще расти и расти, подниматься и подниматься, чтобы падать потом, так падать. — Я не толкаю тебя к нему. Я достаточно знаю Люка и вообще до сих пор, в отличие от Тора, смутно себе его представляю в чем-то более серьёзном, чем недолгая интрижка, при всем изобилии его этических принципов. Просто не ограничивай себя работой, с которой рискуешь добровольно отречься от лучшего, выходи уже из этой комнаты, поднимайся, прими, что ограничений нет, ты можешь абсолютно всё. Не просри это всё, как когда-то попробовал я… Локи как-то неловко дёрнулся после финальных слов, чтобы тут же крепко обнять Барнса, который явно не был готов к подобной отповеди за один прием. Его и так на части рвало от попыток удержаться во мнении, что всё прежнее было единственно верным, воспоминания и мысли атаковали раз за разом, требуя внимания и сил, чтобы тщетно отмахиваться от них. Но чтобы уложить насильно вскрытые нарывы мыслей, ему понадобилось чуть больше времени на отделение зерен от плевел. С Локи они к этой теме не возвращались, взаимно приняв ситуацию как попытку помочь, а не влезть в чужое личное. На автомате Джеймс продолжил работу, на которую смотрел теперь и из иного угла, до того момента, пока спокойно и по собственной инициативе попросил давно заслуженный отпуск. Он купил билет в Ваканду без лишних предупреждений, чтобы окончательно взвесить свои возможности и договориться с сердцем и разумом прямо там. Баки не говорил об этом никому, не рискнул делиться даже с Локи, совместно с Тором последнее время поглощенным успехами Тома и его социализацией в их семье, что в какой-то мере удачно отводило от него самого лишнее внимание. Во дворе Королевского дворца с минимумом видимой охраны, что разительно отличалось от подобного же на его родине, Джеймс устроился на пустой скамье. Он всё тянулся набрать номер, сказать, что он уже здесь, но вся прежняя решительность сбивалась и сам приезд без согласования казался каким-то нелепым, пусть и был вроде бы сознательным. Он достал из рюкзака бумажный туристический путеводитель, полученный ещё на выходе из самолёта по рукаву в современный аэропорт, на последних страницах которого в самом конце было несколько листов разговорника с примерами наиболее типичных фраз и транскрипций, вроде тех же слов благодарности, приветствий и далее по мелочи… Глаза зацепились сами собой за «Mo nife re»…(Прим. автора «Я люблю тебя» — на йоруба). Бред… Конечно, это было не теми словами, не теми чувствами уж точно, но тоску, притяжение и воспоминания о своих собственных реакциях того же тела, не только души, это не отменяло. Баки чуть не пропустил то, как из дверей вышел Чарльз в компании своей телохранительницы, которую совершенно свободно отпустил, будто здесь никто и не переживал за безопасность членов монаршей семьи. Вообще Ваканда, которую Баки себе представлял по общим данным да и с подачи Люка как страну третьего мира с козами, пастухами, песнями и плясками, неизбежным вибраниумом и шоколадом, производила разительно иное впечатление. Он слишком резко поднялся, направившись за Люком, и тогда уже сразу оказался во внимании охраны, правда, Чарльз, явно не ожидавший увидеть его, тут же остановил служащих. — Что ты здесь делаешь? — вполне дружелюбно, но не делая никаких попыток коснуться его, спросил Люк. — Я не знаю, — честно признался Джеймс, — но нам точно стоит поговорить. В мыслях некстати крутилось: «Ti o ba wa mi gbogbo» («Ты моё всё» — на йоруба), приведённое в том же разговорнике как традиционная свадебная клятва в дополнении христианских «…и в горе, и в радости…», которое он пробовал обкатать на языке, привыкнув почти за год, проведённый в Швеции, заучивать разговорные фразы, толком не задумываясь. Чарльз удивлённо нахмурился, но предложил, раз такое дело, что-нибудь ему показать заодно, отложив дела, которых по его же скорому признанию у него толком и не было. — E dupe (Спасибо — на йоруба), — ответил Баки, а Люк рассмеялся, ответив, что более жуткого акцента ещё не слышал. Они провели вместе всего лишь половину дня, Люк не делал попыток сблизиться, был таким привычно деликатным и лёгким, без азарта и жажды соблазнения, без лишних надежд в глазах и голосе, он показывал исторический центр, наполняя сводки своим ироничным мнением, но без сарказма, будто делясь теми вещами, демонстрируя которые, можно было обнажить всё прошлое до предела. И когда Джеймс сам сделал шаг, впился в него, глотая воздух поцелуя, как воду, и даже проснулся в опочивальне Его Высочества на следующее утро, он уже ни о чём не жалел, понимая, что, пожалуй, способен на всё что угодно, что никаких границ, в принципе, для него нет. Нужно просто пробовать. Что так хорошо и не страшно ему не было давно, что мнимое спокойствие, так и не найденное в Стокгольме, было лишь временем прийти в себя, и оно в конце концов вышло. Понимать друг друга, доверять и принимать доверие, быть искренним и открытым без каких-либо оговорок и обязательств перед другими, спокойно ждать без лишней суеты своего любовника из дипломатических поездок, которые здесь и сейчас Джеймсу были не интересны, видеть, что их отношения не что-то из ряда вон выходящее, а давно принятое тут обществом за норму даже на законодательном уровне. У него был личный переводчик, услуги которого пригождались нечасто, но для тех же занятий балетом с местными детьми, спустя какое-то время организованными им только потому, что без дела возлежать в комнатах Люка с перерывами на базовые потребности было скучно, оказались к месту, но во время личных занятий суставной гимнастикой с Шури тот и не требовался, действующий монарх тоже посмеивалась над произношением Джеймса, обращаясь к нему преимущественно на привычном английском. И, пожалуй, её отношение и признание, что брат по-настоящему счастлив с ним, оказалось финальным моментом в том, чтобы окончательно расслабиться и отпустить прошлые сомнения. Локи по скайпу высказал свои претензии на тему того, что Баки оставил его без лучшего хореографа, на место которого пришлось временно взять Гейба, но не без подколов и с пониманием, также он обещал перевезти вещи Баки вместе с Тором и освободить его съемное жильё, раз речи о возвращении на новую родину у Барнса и Чарльза не шло. На Рождество Одинсоны почтили их своим визитом всей семьёй, долго согласовывая даты прилёта. Том жаждал увидеть джунгли и зиму, больше походившую на привычное для него лето, начавшая наконец говорить Крис вопрошала о подарках и Санте до тех пор, пока не нашла для себя развлечение в виде игр с многочисленными черными кошками дворца, почитавшимися сродни священным животным по старым вакандским традициям.

***

Новость поначалу шокировала Стива, но к моменту, когда Харли оказался на пороге виллы в Малибу в сопровождении представителей опеки, он не только пришёл в себя, но и окончательно убедил Тони в том, что тот вне всяких сомнений может стать для мальчика, если и не лучшим на свете отцом, то как минимум другом и достойным наставником. Когда Старк схватился за виски, рьяно доказывая то, что он и почившей матери мальчишки толком не помнит, и вообще ведёт и вёл не самую здоровую жизнь, Роджерс остановил его, без скандалов и претензий, рассказав свою собственную историю, в которой лично у него и вовсе отца не было, да и единственным мужчиной с первых сознательных лет в их семье был он сам. Что мечтал иногда о том, чтобы всё было иначе, что завидовал знакомым из полных семей. Тони проникся скорее его переживаниями и не пытался противиться неизбежному, но по факту внезапно оказавшись отцом даже раньше многодетного и семейного Клинта, был банально растерян, если бы не присутствие рядом Роджерса, напомнившего ему о их «вместе». Мальчик оказался смышлёным не по годам, но, разумеется, без особой лёгкости приспосабливающимся к новому, хотя детская гибкость и непосредственность при взгляде на того же Марка вырвалась из него восторженным: «Вау!». — Мама говорила, что ты механик, — признался он, дав взрослым обсудить моменты, связанные с затянутостью процедуры восстановления отцовства, ограниченной тем, что мать хранила имя реального отца Харли в тайне практически до самой своей кончины, и теперь необходимым были и анализы ДНК, и судебное решение, несмотря на её волеизъявление в завещании. Тони, которого Стив ни на шаг от себя не отпускал, немного растерянно кивал, но со всеми необходимыми процедурами был согласен. Пожилые родственники, оставшиеся у его сына в Теннесси, не имели возможности стать опекунами в силу возраста и заранее выразили готовность подыскать для внука достойную приёмную семью в том случае, если мистер Старк откажется от отцовства. Благодаря совместному нежеланию давать какие-либо поводы для додумываний в той же прессе и усилиям Пеппер, никакие данные не просочились во вне на необходимый для оформления документов срок. После очередной фразы, что, по словам матери, его отец давным-давно вышел из дома за лотерейными билетами и не вернулся, по-видимому выиграв, Тони готов был схватиться за голову, но вместе с ним был его Стив. И спустя какое-то время Харли освоился и стал проводить уйму времени вместе с Тони в восстановленной мастерской, с азартом воспринимая всё то, что знал и умел его отец, которого он всё-таки предпочитал называть Тони, а Старк, в свою очередь, начал ловить себя на мысли, что ему всё это больше и больше нравится. Они и в гараже, куда давно были доставлены машины Стива и Тони, и Стивов же байк, могли с лёгкостью засидеться чуть ли не до самой ночи, пока Роджерс не уносил засыпающего ребенка на руках в детскую и не уводил за собой в их спальню Старка, у которого тоже слипались глаза. Роджерс, наконец перестав переживать за своё солнце и место под ним, видя взаимодействие Тони с сыном, которое точно могло помочь залечить все их раны, всё чаще уединялся в построенной для него комнате-студии, наслаждаясь вдохновением и возможностью творить, пока особенно не задумываясь о возможности сделать персональную выставку теперь уже тут, в Калифорнии. Он по-прежнему контактировал с Майей и Брюсом по мере надобности, но решился спустя столько времени дождаться полного выведения экстремиса, ощущая в себе силы на то, чтобы противостоять самому себе при необходимости. По результатам его последних анализов всё, что ему действительно требовалось, это диета и неусыпный контроль уровня гормонов, к чему он относился с полной ответственностью. В канун Рождества, уложив Харли, всё ещё верившего в Санту и волшебство, и, распределив подарки под огромной елью в гостиной, которую они наряжали втроём, Стив не нашёл Тони в мастерской, но тот обнаружился уже в постели с повязанным вокруг торса красным подарочным бантом, успев уснуть после изнурительной работы, толком не накрывшись даже. Стив лёг рядом, стараясь его не тревожить, взял в руки пульт, чтобы выключить кабельное, но начав переключать каналы, по большинству из которых транслировались старые рождественские фильмы, остановился, приглядываясь внимательнее к происходящему на экране. Что-то вроде съемки папарацци без звука и не с самого лучшего ракурса являло собой вероятную вчерашнюю тайную свадебную церемонию принца Ваканды, в котором легко узнавался Люк Чарльз, и его избранника. Оба они стояли в традиционных белых одеждах, украшенных золотой вышивкой, у арки, увитой лианой гинкго. Разумеется, Стив не мог не узнать Баки. Даже так, вполоборота, большей частью и вовсе со спины. Он не собирался бросаться в интернет и искать обрезок случайного видео, а тот, естественно, после и вовсе был изъят из публичного доступа спустя какую-то пару часов. Стив улыбнулся, переживая, но по-своему радуясь за Джеймса, если тот действительно нашёл своё счастье там, где его заслуживал. А счастье Стива было здесь, совсем рядом. Он погасил экран, обнял Тони со спины, целуя в смуглое плечо, предварительно натянув на него покрывало. Старк пробурчал что-то очаровательно нежное сквозь сон, повернулся к нему, притираясь и стискивая, и, не открывая глаз, ещё сонно, но почти вырвавшись из дремоты, шепнул Стиву: — Детка, как же я тебя люблю.