Soulmates never die...

The further I fall I'm beside you As lost as I get I will find you The deeper the wound, I'm inside you Forever and ever I am a part of © Nine Inch Nails «We're in this together»

Кристине казалось, что справиться с новостью о своем соулмейте она сможет. И что, что этот человек — Роман Годфри? Никто же не сможет заставить её встречаться с ним, правда? Никто? Разве можно заставить свободного человека делать что-нибудь, что он делать не хочет? Ни мать, ни бабушка не говорили ей в детстве, что делать, если твой соулмейт — высокомерный мудак, известный своими пристрастиями к алкоголю, женщинам и кокаину. Кристина думала, что, узнав имя своего соулмейта, будет счастлива, но единственное, что она испытала — ужас, пробирающий до самого позвоночника. Об эмоциях самого Романа Годфри ей было неизвестно. После дня, когда их имена проявились друг у друга, Роман вовсе не появлялся в школе. Неудивительно: сын Оливии Годфри всегда поступал, как сам посчитает нужным, наплевав на общественные нормы и правила. И Кристина даже не думала, что не приходит он в школу из-за неё. У Годфри вообще могло не быть причин — он просто делал, что хочет. Кристина верила, что справится и выдержит. Первое время метка за ухом вела себя спокойно: не чесалась, не раздражала. Она просто была, и Кристина старательно прятала её за копной распущенных волос, чтобы никто, никто не видел имя, перечеркнувшее всю её жизнь. А потом Тайлер пригласил её на свидание. Они сходили в кино на какой-то авторский фильм, и всё шло хорошо, а потом он попытался поцеловать Кристину. Господи Иисусе, Кристина в жизни не испытывала такой боли. Ей казалось, будто в голову ей вгрызлась циркулярная пила, и сейчас она умрет: в мозгу отдавало то ли визгом, то ли воплями, метка полыхала огнем. Сжимая ладонями виски, Кристина выла, пока перепуганный Тайлер, ещё не знавший подобного ада, суетился, пытаясь как-то помочь, но каждое его прикосновение только усиливало и без того страшную боль.  — Просто… не трогай меня, — выдохнула Кристина. — Пожалуйста… Нащупав ручку машины, она вывалилась на улицу, пропахшую недавно прошедшим дождем и мокрыми осенними листьями, и судорожно вдохнула воздух. Стоило Тайлеру свалить от неё подальше, как дышать стало легче и свободнее, а тиски боли, сжимающие голову, отпустили её. Господи… Кристина опустилась на асфальт и уткнулась лбом в колени. Видит Бог, испытывать эту боль она больше не хочет. Бабушка никогда не рассказывала ей, что, после возникновения метки соулмейта на коже, ты не сможешь дотрагиваться до других людей… в романтическом смысле. Никогда не говорила, что тебя будет выворачивать наизнанку. Что ещё её ждет? А потом пришли сны — странные, сумбурные, полные знаков, которые Кристина не могла разгадать. Ей чудился Годфри, весь в крови, обнаженный, он снова и снова хватал её холодными пальцами за горло и тянул к себе, а затем впивался в её губы, кусая их, и почему-то она ощущала только облегчение, будто пружина, туго сжимавшаяся внутри, наконец, отпустила. Ей чудился мир, полыхающий в огне, будто в Аду, и они вдвоем среди этого Ада, наблюдают, как полыхает всё, что казалось важным ДО. Мир вдруг разделился на ДО и ПОСЛЕ, и жизнь Кристины неотвратимо менялась.  — Ты совсем скоро исчезнешь, Кристина, — бабушка подвинула ей булочку, щедро намазанную клубничным джемом. — Тебе надо поесть.  — Спасибо, ба. Булочка для Кристины и вовсе вкуса не имела, но она проглотила её, чтобы не обижать бабушку. Та глядела на неё обеспокоенно, подперев голову рукой.  — Проблемы в школе? — спросила она.  — Что? — Кристина моргнула, пытаясь понять, о чем её только что спросили. Прежде внимательная к деталям, теперь она всё чаще уходила в себя, пытаясь справиться с неумолимо нарастающей тягой к Роману Годфри, которого никто уже месяц в школе не видел. И чем дальше он был от Кристины, тем сильнее тянуло её к нему, тем ярче становились её сны. Метка начинала поднывать, как старая рана.  — Нет, всё хорошо, — до Кристины, наконец, дошла суть вопроса, и она покачала головой. — Просто… думаю. У многих моих одноклассников уже проявились метки.  — И твоя проявится, — бабушка потрепала её по голове. — Тебя это беспокоит? «Уже проявилась, ба. Уже…».  — Да я просто пытаюсь понять, — поерзав нервно на стуле, Кристина всё же решилась. — Я краем уха слышала в девчачьей раздевалке, что даже если им не нравится их соулмейт, быть с другими они уже не могут. Это правда? Бабушка поджала губы, размышляя над ответом.  — Видишь ли, рука судьбы всегда лучше знает, что нам нужно, — наконец, ответила она. Говорила она медленно, подбирая слова, будто с ребенком. — Мы можем наивно полагать, что сами знаем, что хорошо для нас, но это не так. И чем сильнее ты сопротивляешься её указаниям, тем больнее будет тебе в будущем. Иногда кажется, что твой соулмейт — это наказание, но на самом деле это всегда — награда. Роман Годфри наградой не казался. Чем она заслужила, Господи? Какие грехи успела совершить за пятнадцать лет, или это — расплата за прошлые жизни? Что она должна была сделать, чтобы получить в свои родственные души Годфри — убить человека? Десяток людей? Может быть, она была серийным убийцей? Кристина собрала всю свою силу воли: она должна выдержать, просто должна. И она держалась, хотя организм и подсознание словно сговорились: ей было плохо, и становилось всё хуже. Её мутило, её выворачивало наизнанку, и она догадывалась, что это Роман пытался справиться с меткой с помощью других девчонок. Она только надеялась, что ему также плохо, что у него ничего, ничегошеньки не получается, и он уже прекратит мучить её и себя. Никогда и ни у кого Кристина не наблюдала такой реакции. Неужели все сразу признавали своих соулмейтов? Ах да, никому еще не доставался Годфри. Год-фри. От бога свободный. Сны становились всё хлеще: она видела себя, всю в крови, как и Роман, она чувствовала себя в теле другого существа, более сильного, она вгрызалась зубами в глотки шлюх Романа Годфри, а он слизывал кровь с их мертвых тел, отрывал зубами куски плоти. Кристина была готова на что угодно, лишь бы этот ад прекратился. Лишь бы вернуть свою жизнь в прежнее, мирное русло. Переживания из-за Питера теперь чудились просто какой-то ерундой по сравнению с происходящим. Кристина обнаружила себя у дверей особняка Годфри через полтора месяца после проявившейся метки с именем Романа. Обняв себя руками, она переминалась с ноги на ногу на крыльце и никак не решалась нажать на звонок. Но ей нужно, очень нужно было что-то сделать со всем этим — с этой болью, с этими снами. Метка измывалась над ней, мучила её, и затишье последних дней только усиливало страх, что вот-вот разразится буря. Звонок отозвался резкой и звонкой трелью. Оливия Годфри — высокая, облаченная в белое, ведьма и мачеха Белоснежки — распахнула дверь, вскинула брови.  — Что тебе нужно, малышка? Кристина сглотнула слюну, пытаясь смочить внезапно пересохшее горло.  — Я… к Роману. Оливия хмыкнула, шире открыла двери. Годфри стоял, прислонившись плечом к косяку. Выглядел он весьма неважно: синяки под глазами и искусанные губы, свежий порез на щеке и несколько старых — на предплечьях. Он и слова не сказал, только кивнул: проходи. По комнате Романа будто ураган прошелся. Вся обстановка выглядела так, будто он в ярости расшвыривал всё вокруг, и если это было так, никто не мог его винить. Кристина — в особенности. Она примостилась на краю кресла, как на жердочке, не зная, куда девать руки.  — Не получается, да? — Хрипло поинтересовался Роман, щелкая кнопкой зажигалки. Закурил, втягивая щеки, отчего его резкая красота обозначилась ещё сильнее. Кристина помотала головой.  — Знаю, — он выдохнул в воздух струйку сизого дыма, и Кристина зависла, наблюдая за движением его четко очерченных губ. Что-то внутри неё, похожее на первобытный инстинкт, не своим голосом взвыло, что вот оно, её, настоящее, сидит, курит, и до него хочется дотронуться, ощутить под пальцами его прохладную кожу, трогать, трогать, трогать. Кристина хотела бы заткнуть этот голос, запрятать эти мысли и желания глубоко в недра своего подсознания, но это было сильнее силы её воли. Ей захотелось сесть рядом с Романом и уткнуться головой в его колени, потому что она больше не могла сопротивляться зову чертовой метки, и, очевидно, он тоже больше не мог. Что им обоим делать? Кажется, она задала этот вопрос вслух, потому что Роман фыркнул:  — Я не такой мазохист, чтобы терпеть муки Ада, не имея возможности трахаться или вообще дотрагиваться до женщин. Я эту метку даже вырезать пробовал, — он чуть повернул голову, показывая пластырь, налепленный на шею. — Чуть от боли крыша не поехала.  — Ты мне не нравишься даже, — прошептала Кристина, рассматривая пластырь на его бледной коже.  — Будто я от тебя в восторге, — он пожал плечами. — Но другие женщины мне теперь заказаны, как и тебе — другие мужчины. Сможешь монашкой жить? Я не смог бы. А ты… — он с сомнением оглядывает её хрупкую, даже тощую фигурку, её длинные, не поддающиеся укладке волосы, её веснушки на носу и щеках. — Забавная, — наконец, выдает Роман определение. — Такие, как ты, не в моем вкусе. «А ты — не в моем», — хотела бы сообщить ему Кристина. Роман — бесконечно красивый и холодный, с этим его презрительным взглядом болотных глаз, с кривой усмешкой, с манерой курить прямо в здании школы, не заботясь об учителях. Роман выглядел не совсем человеком, в отличие от доброго, юморного и не по годам умного Питера. Почему же именно он? Чего ей, Кристине, так не хватает, что дополнить её может только Роман Годфри? Или судьба просто играет в кости, выбрасывая в мир соулмейтов, не подходящих друг другу, ради потехи?  — Нам… придется попробовать? — она прочистила горло, но тон всё равно вышел испуганный. Роман снова затянулся, и Кристина зажмурилась, чтобы не смотреть на его полные, в корочках подсохшей крови губы. Господи, ей хочется целовать его, зарываясь пальцами в его волосы, хотя она прежде особенно и не целовалась — только Питера целовала, пока он спал. По-детски и глупо. Просто ей хотелось, чтобы её первый поцелуй принадлежал ему. Хватит, пожалуйста, просто хватит. Роман снова фыркнул, потушил сигарету прямо о поверхность тумбочки, выглядевшей, как дорогущий антиквариат. Поднялся, приблизился, возвышаясь над Кристиной, как водонапорная башня над речным потоком, дурацкое, черт побери, сравнение. Снова окинул её взглядом. А потом присел перед ней на корточки, чтобы лица их были вровень, прихватил за подбородок ледяными пальцами и поцеловал — без объявления войны, резко и напористо, грубо сминая её губы и кусая их до крови, совсем как в её снах, и пружина, свернувшаяся у неё внутри, распрямилась, выталкивая на поверхность всё, что так долго пряталось и скрывалось. Вся тьма, что копилась в её душе, будто в углах комнаты, утопающей в сумерках, выплеснулась чернильной волной. Кристина вцепилась в плечи Романа, вонзая короткие ногти в бледную кожу. Выдохнула ему в губы с облегчением, потому что с неё будто камень упал, который она была вынуждена тащить всё это время. От имени Романа, выписанного за её ухом будто тонкой кистью, распространялось мягкое, приятное тепло, контрастирующее с болью в опухших и покусанных губах. Судьба раскинула кости и сдала карты, и тем, чьи жизни были поставлены на эти карты, оставалось только смириться. Хотят они того или нет. You and me Even after everything You're the queen and I'm the king Nothing else means anything…