The Prison

      Белый свет едва достаёт до последнего прохода высоких, под самый потолок полок, разбитых на десятки одинаковых квадратов. Редкие, долетевшие лучи едва отражаются от иссиня-чёрных табличек, где серыми буквами выбиты имена тех, кому «посчастливилось» умереть в стенах их тюрьмы и кого не забрали на волю близкие, чтобы похоронить как следует. Блики играют на стеклянных дверцах, надежно удерживающих по ту сторону одинаковые дешёвые урны с прахом и фотографии, сделанные в тот момент, когда заключённые только переступили порог тюрьмы.       Бэкхён невольно расправляет плечи — глухо звенят цепи наручников, сковывающих его дрожащие руки за спиной на уровне копчика. Ногти правой до боли впились в подушечки пальцев на левой: десять медленных секунд — отдых — ещё десять — отдых. Хватило несколько подходов, чтобы кожа покрылась чёткими тёмно-розовыми линиями.       — Может, всё же расстегнуть? — тихо отзывается Пинни у Бёна за спиной, неловко переминаясь с ноги на ногу и сжимая в руках ключи. — Неудобно же.       Бэкхён сдавленно сглатывает, но неприятный ком всё ещё стоит в горле: натренированный скулёж так и рвётся наружу. Взгляд уставших чёрных глаз замирает на одной из табличек напротив — виски обжигает болью от изгиба каждой буквы. Нет сил поднять его выше, на фотографию двадцативосьмилетнего мужчины, запрокинувшего голову назад и изогнувшего губы в издевательской, надменной улыбке. Рваная чёрная чёлка падает на лоб, практически закрывая брови, оба виска выбриты лёгким полукругом над слегка оттопыренными ушами, волосы сзади торчат в разные стороны до середины шеи. Глаза всё такие же жестокие, дьявольские, раскосые, со слегка приподнятыми вверх уголками. Он смотрит прямо в камеру, совершенно не стыдясь, что оборвал жизни девятерых невиновных парней. Он никогда не стыдился, каким мукам подвергал свою десятую жертву.       — Если не хочешь потом объяснять Ду Ёну, почему здесь всё разъёбано, то лучше не надо, — с трудом произносит Бэкхён, не разжимая зубов.       Ким Чже Рим. Ким Чже Рим. Ким Чже Рим.       Ненавистное имя раскатами грома стучит в опустевшей голове.       Плейг замирает и прислушивается к тихим всхлипам распластавшегося на полу сокамерника. Он не выходит из него, ногтями скользит по порозовевшим от ударов ягодицам и растягивает в собственнической улыбке губы, смотря, как чужой анус подрагивает, сжимая и не отпуская его член. Рука опускается ниже, когда Чже Рим наклоняется, наваливается на худое, дрожащее в страхе тело — улыбка становится лишь шире, ведь под пальцами ощущаются выпуклые побелевшие от времени шрамы (наказание за непослушание), а Бэкхён сдавленно скулит от того, что член заходит ещё глубже.       — Щеночек, — шёпот разрывает напряжённый, спёртый воздух. Мокрые от слюны губы скользят по покрасневшей ушной раковине, и Бэкхён вжимает голову в плечи, а его задница обхватывает член сильнее, вырывая громкий плейговский стон. — Простони моё имя.       Глаза младшего резко распахиваются, смотря прямо перед собой, и Чже Рим улыбается, рассматривая покрасневшую от слёз кожу и влажные, слипшиеся ресницы. На чужой щеке бардовый синяк, а рана в уголке губ треснула и кровоточит.       — Я тут же остановлюсь, — продолжает он ласково, наклонившись и самым кончиком языка проведя по тёмно-коричневой корке, слизывая капельки солёной крови. — Тебе всего лишь надо простонать моё имя: Чже Рима~       Бэкхён, сморщив нос и прищурившись, заходится в беззвучных рыданиях, низко опуская подбородок. Он всхлипывает от каждого глубокого толчка вперёд, а кожа покрывается мурашками, ведь Плейг как заведённый горячим шёпотом произносит своё имя в его ухо.       Чже Рим. Чже Рим. Чже Рим.       Глаза горят, помутневшие от стоящих слёз, которые всё никак не могут политься.       Две недели назад он плакал навзрыд на коленях перед Пак Чанёлем, пока тот лежал на полу, вырубленный одним сильным ударом. Он плакал, как ребёнок, пока прикладывал ледяное от холодной воды полотенце к его лицу, где наливался багровый синяк. Он плакал, когда провалился в короткий сон, сидя у койки Пака и положив на неё всё ещё дрожащие руки. Вздрагивал, просыпался, смотрел на безжизненное лицо Чанёля на подушке, беззвучно плакал и снова закрывал глаза, утыкаясь лбом в его правую ладонь.       Сейчас же ничего. В груди лишь разрастается пустота, ледяная и удушающая, когда Бэкхён наконец находит в себе силы посмотреть Плейгу в глаза. Презрение против ненависти. Прошло восемь лет с их последней встречи, Плейг был значительно старше, чем на этой фотографии, да и Бён больше не тот двадцатилетний мальчишка, который не может за себя постоять. Однако мурашки скользят по позвоночнику, а колени резко начинают дрожать.       «На колени, щеночек!» — слышится в голове низкий голос. Угрожающий, приказывающий.       Неведомые силы будто давят на плечи, но Бэкхён лишь морщится от ноющей боли в груди и выше задирает подбородок, смотря прошлому лидеру в глаза. Он не прогнётся. Больше он под него не прогнётся. Ублюдок мёртв. Бэк сам размозжил ему голову о скамью. Он видел, как Шихун отрицательно потряс головой, проверив пульс у замершего без движения тела с широко открытыми глазами и издевательской улыбкой на губах. Он сам вымывал его кровь с рук и из-под ногтей. Его тело сожгли, потому что на воле он нахер никому не нужен. Прах этого уёбка ведь стоит совсем рядом с фотографией. То, что от него осталось, лежит в урне, которую сейчас так сильно хочется разбить о кафельный пол изо всех сил.       Цепь наручников оглушительно звучит в напряжённой тишине, когда Бэкхён дергает запястья в разные стороны, едва борясь с желанием броситься вперёд и осквернить мемориал ненавистного ему монстра, которого и человеком язык не поворачивается назвать. Руки бьёт нервная дрожь, от которой сводит кости.       — Ненавижу тебя, — срывается с пересохших губ. — Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.       Пока Бэкхён разбивал ему голову о край скамьи и вздрагивал под аккомпанемент хруста костей черепа, в его мыслях билось это тёмно-красное, вишнёвое слово «Ненавижу» на угольно-чёрном фоне. Слова слоились друг на друга, скапливались в кучу, в одно большое пятно, как лужа крови под упавшим телом. Их становилось всё больше и больше с каждым ударом кулаков то справа, то слева, то в челюсть, то в нос, то в виски, то по глазам, то по губам. Бэкхёну хотелось заорать из последних сил, как животное, израненное, терзаемое столько лет ежедневными издевательствами. Издать уставший плач бессилия. Губы, усыпанные капельками чужой крови, дрожали и никак не могли распахнуться.       «Ты так и останешься сучкой. Моей сучкой!»       Руки были сцеплены в замок, пальцы ныли от боли, но Бён долбил по чужому лицу, как молотом. Сверху-вниз. Сверху-вниз. Сверху-вниз. Пытался вбить нос в череп, изуродовать так, как изуродовали его. Пытался запихнуть мерзкие слова обратно в чужой поганый рот. Сильнее. Ещё сильнее. Хотя устал. Хотя больно до ужаса. Хотя глаза щипало от слёз и крови.       «Ты принадлежишь мне…»       Бэкхён много лет спустя дёргает руками ещё раз, отрезвляя себя болью в запястьях от свезённой кожи. Всё ещё смотрит в глаза своего личного Дьявола, но снизу-вверх, неожиданно даже для самого себя стоя на коленях, как и раньше. Плейг насмехается с фотографии, глядя прямо перед собой. Насмехается, что его щеночек всё же опустился туда, откуда вроде бы поднялся. Сам не заметил, как встал на колени перед его фотографией, по давно выученной команде скрестив пальцы, чтобы не сломали. Занял привычную позу, хотя и думал, что больше не прогнётся, не спустя столько лет. Не заметил, как приоткрыл губы, тяжело дыша, на грани истерики. Не заметил, как мерзкие слёзы снова потекли по побледневшим щекам до дрожащих искусанных губ.       В его голове Чже Рим снова возвышается над ним, даже просто сидя на своей койке. Мозолистыми пальцами грубо хватает за волосы и тянет ближе, к своему члену, не до конца вставшему и толстому — в настоящем у Бэкхёна сводит края рта, и от страха переживает горло. Бьёт раскрытой ладонью по щеке несколько раз и тянет челюсть вниз, чтобы рот шире открыл и зубами не коснулся. Сводит широкие ляжки, заключая голову младшего в «клетку», из которой нет возможности выбраться, и на несколько секунд оглушая до тонкого писка в ушах. Руками тянет голову вперёд-назад, каждый раз подаваясь бёдрами навстречу. Глубже в глотку. Ещё глубже, будто до кадыка хочет достать. И плевать, что Бэкхён начинает задыхаться. Плевать, что он пытается его оттолкнуть дрожащими руками. Плевать, что худое уставшее тело дёргается, пытаясь отодвинуться назад, туда, где его не смогут достать. Хотя бы жалкие несколько секунд.       «Даже если я умру! — едва слышный хрип срывается с губ, на которых пузырится кровь. Плейг улыбается, смотря прямо в обезумевшие чёрные глаза Бэка. — Ты всё равно будешь принадлежать мне!»       Бэкхён наклоняется ниже, касаясь лбом бетонного пола и содрогаясь всем телом в беззвучных рыданиях. Мурашки бьют по затылку, будто Чже Рим своей грубой ладонью гладит его по голове, напоминая, что спустя восемь мучительных лет всё ещё где-то здесь и уходить не собирается. От неудобной позы и скованных запястий ноют плечи.       — Оставь меня в покое, — шепчет Бён, зажмуриваясь до белых кругов перед глазами. С приоткрытых губ на пол капает слюна, смешиваясь со слезами, и дыхание становится всё громче в когда-то гробовой тишине. Лидер позволяет себе заскулить, как когда-то скулил перед Плейгом.       Глухой стук — Бён слабо ударяется лбом о пол, игнорируя резкую боль в недавнем шраме у виска. Три резких вздоха и очередной удар, от которого темнеет перед глазами и очередной скулёж боли срывается с мокрых губ. Руки тянутся в разные стороны как можно дальше, чтобы наручники впились в покрасневшую кожу сильнее. До боли. До крови. До следов поверх старых шрамов на правом запястье.       «Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу себя!»       — Когда ты уже сдохнешь?! — тяжело дыша, шепчет Бэкхён одними губами, чтобы даже несуществующий Плейг, сидящий на корточках около его искалеченного тела с искорёженной душой, не услышал.       Кан Пин Иль, что стоит у самого выхода из подвального тюремного колумбария, облокотившись на стену, закрывает рот рукой, чтобы не издать ни звука. Он даже отворачивается, пытаясь скрыть стоящие в глазах слёзы. Он вздрагивает каждый раз, когда Бэкхён жалобно скулит, рыдая в самом дальнем проходе перед фотографией человека, разъебавшего его до основания. Пинни всё бы отдал, чтобы помочь лидеру блока С, облегчить его страдания, стереть из его памяти те два года. Только надзиратель прекрасно понимает, что Бэкхёну никто не сможет помочь.

***

      Вроде прошло около двух недель с той ссоры в камере, с того сильного удара, вырубившего ничего не подозревающего Чанёля, но в голове порой всё ещё звенит, а правое ухо закладывает на несколько минут. Тело словно издевается над Паком, показывая, что не того человека он всё же недооценивает, не на того лает, гонимый псевдо-ненавистью, подпитываемый злыми языками со всех сторон. Последний удар от Бэкхёна был настолько сильным, что его, здорового парня под метр девяносто, уложило сразу же, будто не было значительной разницы в весе или росте, будто до этого лидера не избили надзиратели за непослушание. В голове Пака до сих пор не укладывалось, как так вышло и почему.       Последние воспоминания с того дня были расплывчаты, будто не его совсем. Шатающийся Бэкхён в помятой, растрёпанной форме, следы пальцев на тонкой шее, покрасневшие, припухшие щёки, безумные глаза с лопнувшими капиллярами. Бёна трясло, а дыхание было хриплым, лающим. Стоило подойти — моментальная агрессия. Попытка успокоить — хлопок и темнота. Чанёль так и не понял, какого чёрта произошло.       Бэкхён плакал. Чанёль убеждён, что в ту драку Бэкхён расплакался, прежде чем вырубить его. Так кому ещё жизнь мёдом кажется, если он достиг такой точки, когда, кажется, совершенно не видел, кто перед ним? Бён ведь ему даже в глаза не смотрел, будто боялся, лишь куда-то в центр груди. Его губы тряслись, его руки тряслись, он сам, блять, дрожал, среагировав на фразы, которые сам Чанёль уже и не помнит. Слова вытеснили его выражение лица, полное боли и отчаяния.       «Он ёбнутый, — звучит в голове насмешливый голос Тайги, пока мужчина лениво вертит в толстых пальцах сигарету. — Припёзднутая крыса, я же говорил. Поэтому Плейг его и контролировал. Никто кроме него не мог обуздать эту мразь».       Чанёль сжимает в пальцах ремень-ошейник, потрескавшийся от времени, с облупившейся на бляшке краской, с мелкими тёмными каплями на швах. Грубая кожа неприятно впивается в подушечки, а метал кажется обжигающе ледяным. Сколько раз Бэкхён касался его? Сколько примерял с того дня, как размозжил голову Плейгу? Сколько раз мечтал надеть ещё раз? Мечтал ли? Если бы он был не так важен, если бы был связан с плохими воспоминаниями, то он бы выкинул его давно. Но он носится с ним, как с самым драгоценным, чуть ли не каждую ночь сидя рядом с невысокой перегородкой и прокручивая ошейник в пальцах. Как Бён смотрит на него, как касается лбом или губами, как смотрит на Пака волком, если младший становится невольным свидетелем такого.       «Это был подарок от Плейга».       Чанёль как наяву видит этот момент: худой Бён Бэкхён, податливо сидящий на коленях, тянет голову вверх, чтобы тонкая бледная шея была видна во всей красе, а Плейг стоит напротив, совсем рядом, сжимая в массивных пальцах ошейник. Вместо лица у него чёрное пятно с размытыми границами, ведь никто так и не соизволил описать его или хотя бы раздобыть фото. Плейг гладит Бёна сначала по щеке, большим пальцем растирая покрасневшую кожу, а затем опутывает шею ошейником так, чтобы мерцающая в свете бляшка была ровно по центру, на кадыке. Бэк выдаёт лёгкую полуулыбку, шумно задерживая дыхание, пока Плейг застёгивает его чуть туже, до тихого скрипа кожи о кожу. Бывший лидер наклоняется ниже, оставляя краткий поцелуй на левой скуле, под прищуренным от удовольствия чёрным глазом. Затем он тянет Бэкхёна к себе за ошейник, зацепившись пальцами под самой бляшкой, а свободной рукой дёргает завязки на синих тюремных штанах.       — Хороший щеночек, — сказано ласковым басом, когда Бён послушно пододвигается ближе, не отрывая рук и пятой точки от бетонного пола, будто он и есть послушная собака. — Ты знаешь, как мне нравится…       Чанёль откидывает ошейник в противоположный угол и закрывает лицо ладонями, тяжело дыша. В груди кипит злость вперемешку с тупой ревностью к сцене, которая на самом деле могла и не произойти. Но что-то же между ними было, раз каждая тварь в этом поганом месте постоянно, чуть ли не каждый чёртов день за последние месяцы то и дело произносит имя Бэкхёна с упоминанием Плейга. Раз Бён так остро реагирует на чужие воспоминания о нём. Раз Бэкхён уже несколько дней подряд просит Пинни отвести его к нему, проводит там около часа, а затем возвращается с поникшими плечами и покрасневшими, припухшими щеками. Между ними и в правду было что-то большее, если блядский Бён Бэкхён, которого не сломить ничем и никем, ревёт над урной с его прахом где-то в тюремном подвале. Кто же для Бэкхёна сам Чанёль? Не замена ли?       — Он сам тебя выбрал, — продолжает Тайга, с трудом чиркая спичкой и поджигая сигарету, зажатую между полных губ. Делает небольшую паузу, пока втягивает внутрь горький дым, а затем выпускает наружу тонкой струёй, прямо на Пака, — а нам это как раз на руку.       Чанёль слегка морщится, переминаясь с ноги на ногу, стоя напротив лидера блока В. Он заставляет себя смотреть в круглое лицо Тайги, прямо в маленькие глаза, будто светящиеся изнутри чем-то злым и подлым. Ладони до боли сжаты за спиной: затянувшийся порез на левой всё ещё ноет и показывает, особенно когда Ёль так близко находится к ублюдку, который его оставил. В груди горит желание несколько раз кулаком съездить по лицу лидера за последние месяцы «спокойной» жизни, но он терпит. Терпит изо всех сил, из двух зол выбирая избавиться сначала от одной. От своего личного наваждения. От блядского Бён Бэкхёна.       — Но всё зависит от того, на что ты готов пойти, чтобы оказаться подальше от этого пидора.       Дни, проведённые с лидером блока С, закрутились перед глазами как кадры из дешёвого чёрно-белого фильма. Каждый разговор, каждое прикосновение, каждая мелкая стычка, последняя из которых закончилась сотрясением у старшего. Реальный Бэкхён. Уставший Бэкхён. Улыбающийся Бэкхён. Блядский Бён Бэкхён из его снов, из-за которого горло изнутри сжимается от злости или возбуждение накатывает до пульсации внизу живота. Лидер Бэкхён, способный быть жёстким при необходимости. Девятнадцатилетний Бэкхён из центра, там, на воле, сидящий на коленях перед ним и вытирающий кровь из разбитого носа. Его руки на шее, пока Бён пытается успокоить Чанёля, переходящего грани дозволенного. Его руки на члене, пока он пытается помочь. Теплота его тела от одного единственного объятия посреди камеры. Холод пальцев, когда Бэкхён пытался оттолкнуть его, лишь бы не быть разложенным одной жаркой ночью. Вкус кожи под губами, когда Чанёль целовал его шею, ключицу и плечо. Вкус его крови, когда Чанёль душил его.       — Убийство, — едва слышно отзывается Пак и стискивает зубы до лёгкой боли, пытаясь хоть немного отогнать воспоминания прошедших месяцев. Знает, что бесполезно, пока они живут вдвоём в этой маленькой коробке, но всё равно пытается из последних сил.       Тайга широко улыбается, в то время как его правая рука, ещё один раздражающий ублюдок Кан Хёнгу, выдаёт сдавленный смешок и потирает руки, будто ожидая реализации плана в эту самую секунду, словно Бэкхён сейчас где-то рядом, а надёжно опекается Кикваном за закрытыми дверьми лазарета.       — Не без этого, — произносит Инчён, откинувшись немного назад на металлической лавочке и почесав висок по выбитым на нём крестам. — Но готов ли ты его сначала приручить, а затем уже кокнуть?       Чанёль в недоумении смотрит на Тайгу, слегка нахмурившись и плотно сжав губы.       — Ты хотел сказать проучить?       — Нет, Цербер, приручить, — с улыбкой отвечает Тайга, затягиваясь сигаретой. — Приручить, трахнуть, а потом убить — это долгий сценарий. Так же, как он поступил с Плейгом. Я хочу, чтобы ты заставил его заплатить за это.       И снова перед глазами Бён Бэкхён. Сломанные кости, где-то неправильно сросшиеся. Шрамы на спине, рассыпанные, словно звёзды на небе. Шрамы на руках, оставленные и им самим, и кем-то другим. Шрамы на шее, скрытые за татуировкой. Нездоровая зацикленность на ремне-ошейнике. Кошмары. Скулёж. Потухший взгляд. Дрожащие руки, которые удерживали руки Пака. Едва слышимый шёпот и просьбы убить его. Страх в чёрных глазах, когда Чанёль садится напротив него в столовой. Поджатые губы, когда кто-то вскользь бросает имя прошлого лидера.       — Если ты слишком нежный, — продолжает Инчён, заметив, как Чанёль замолчал и опустил взгляд вниз, — и не готов растоптать его, то лучше сразу иди на хуй. Но как бы тебя не задело, когда его убирать начнут.       Быстрый взгляд на раздражающую вещицу, валяющуюся около перегородки и блекло мерцающей от падающего из коридора света, и Чанёль еле сдерживается, чтобы не разорвать её в клочья. Ревность бьёт тупой иглой прямо в сердце всё сильнее и сильнее, вынуждая ненавидеть Бэкхёна всё больше и больше.       Во всём виноват Бён Бэкхён. Из-за его внешности, разговоров, заботы Чанёль всё глубже оказывает погрязшим в этом дерьмовом чувстве. И пора перестать его жалеть. Не можешь терпеть — убей. Не можешь убить — терпи. А Пак Чанёль уже устал терпеть.

***

      Бэкхён, высоко подняв голову и до лёгкой боли выпрямив спину, заходит в столовую, где заключённые блока С уже разбились на привычные для всех группы и переговаривались, уплетая завтрак. Живот скрутило от голода, но лидер упрямо идёт в сторону своего места, не останавливаясь в небольшой очереди на раздаче еды. Тугой ком всё ещё стоит в горле: кажется, если он сейчас что-то съест, то его обязательно вывернет наизнанку. Его всё ещё трясёт после очередного похода к урне с прахом. Бэкхён не может найти никакого адекватного оправдания таким посещениям, но и игнорировать лёгкость на душе не может. Видимо, для больного сознания видеть и понимать, что ублюдок мёртв — лучшее лекарство. В колумбарии ему снова двадцать, только начало сентября, самое начало их истории, пронизанной болью, кровью и постоянными унижениями. Там у него ещё есть силы смотреть Плейгу в глаза, ведь в первый день двадцатилетний Бён Бэкхён ещё не знал, во что превратятся следующие два года его жизни. Там он держит всё под контролем, не то, что сейчас.       Чон Сок отрывается от разговора с Ухёном, бросает на Бёна недовольный взгляд, когда лидер блока садится рядом с ним без подноса и еды, и тяжело вздыхает. Читать очередные нотации бессмысленно, сам ведь прекрасно знает, что упрямства Бэкхёну не занимать. Особенно после очередного похода в колумбарий.       Звонкая тишина повисает над их столом, но ни Мён Дык, ни Ухён не спешат её нарушить, выдав очередную порцию глупых шуток. Они вместе с Чон Соком молча наблюдают, как Бэкхён кладёт на металлический стол дрожащие руки, а следом опускает и голову, надеясь, что она хоть немного перестанет гудеть. Шрам на лбу, ярким пятном выделяющийся на бледной коже, они тоже стараются игнорировать. Никто и слова не говорит, что у Бёна заметно покраснел нос, а глаза уставшие и красные от лопнувших капилляров. Молчат и о глубоких тёмно-розовых бороздах, оставленных наручниками. Они могут только игнорировать и изо всех сил держать маску, пытаясь скрыть от лидера жалость, сдавившую грудь всех троих.       — Бэкхён, — всё же подаёт голос Чон Сок.       — Не сейчас, Гом, — резко прерывает его лидер, но на искусанных губах лёгкая полуулыбка, а уставшие глаза превратились в щёлочки. — У меня голова раскалывается. Вы продолжайте, а я просто послушаю.       Мужчина, плотно сжав губы, кивает, а его тёплая ладонь касается макушки головы Бэкхёна и принимается едва ощутимо поглаживать, пытаясь успокоить и, может, унести боль с собой. Бён, вымотанный собственными эмоциями и воспоминаниями, даже не отталкивает — он закрывает глаза и пытается сконцентрироваться на теплоте ладони. Когда-то мама его так успокаивала. В далёком детстве, когда отец ещё не поднял на него руку, когда он ещё не был знаком с Плейгом. Когда в его жизни ещё не появился Пак Чанёль.       Чон Сок осторожным движением поправляет упавшую набок чёлку, пытаясь скрыть шрам от удара о прутья решётки. Была бы его воля, он бы сделал всё, чтобы Чанёль оказался рядом с Плейгом в тюремном колумбарии: за каждый взгляд, за каждый поступок, за всё, что он сделал с парнем или ещё планирует, как крыса строя планы с ублюдками из блока В. Если бы он вообще мог отмотать время назад и выступить против прошлого лидера, когда ещё мелкий Бён Бэкхён оказался у них блоке и его жизнь разломилась на «до» и «после». Если бы он не стоял в стороне, как все остальные, пока Бэкхён зубами выгрызал себе свободу. После первой стычки. После первых сломанных костей. После первого изнасилования. После ублюдского ошейника, который ему нужно было носить, будто у Плейга крыша поехала окончательно, сравнивая сокамерника с щенком. После первой попытки вскрыть себе вены. После уродского клейма на шее. После случая в общей душевой, свидетелем которой Чон Сок стал сам, а сейчас иногда в его голове всплывают картины заплаканного лица, залитого спермой. Если бы он вмешался после одного из этих событий, то последние восемь лет не наблюдал, как Бэкхён, словно бомба, готовится взорваться и наконец разлететься на части.       Виноват не Бён Бэкхён. Виноваты поганые трусы, засунувшие язык в одно место, пока один человек, какой-то двадцатилетний пацан, отдувается за всех, развлекая лидера. Виноваты все и каждый, но только не он.       — Нам надо что-то решать насчёт Чанёля, — подаёт голос Мён Дык. — Что с ним вообще произошло?       — А то ты про диагноз его не слышал от Киквана, — шёпотом резко бросает Чон Сок, продолжая с грустью в глазах всматриваться в будто посеревшее от усталости лицо лидера. Ладонь на волосах замедляется, ведь Бэкхён, как показалось, наконец задремал, сдвинув к переносице брови и плотно сжав губы. — На таблетки и в одиночку, пусть посидит в четырёх стенах сам с собой и осознает, что корень всех проблем — он сам.       — Да хер их разберёшь эти диагнозы. — Мён Дык пожимает плечами, скрестив пальцы и опустив на них подбородок. — Я просто вижу, что он слишком часто выводит Бэка на конфликты. А чем всё заканчивается? — В ответ тишина. — Правильно. Мордобоем. То один в лазарете, а второй в карцере, то они меняются местами.       — Никто никого не выводит, — отрезает Бэкхён, даже не открывая глаза. Морщинок на переносице, кажется, становится всё больше. — Я с самого начала знал, какой он, когда попросил перевести его к себе в камеру. К тому же уже говорил, что всё идёт так, как нужно.       — Если он только тронет тебя, — Чон Сок бросает быстрый взгляд в сторону Чанёля, сидящего за дальним столиком вместе с Гын Пёком и ещё несколькими бритыми под ноль заключёнными, и замечает, что Пак смотрит на него, словно даже не моргая. Ненависть разит во взгляде, но это нисколько не пугает сорокасемилетнего Гома, который был всё же выше и больше, да и с большим количеством трупов за спиной, — я его отправлю на тот свет, чтобы познакомиться с Плейгом, раз он так хочет.       Бэкхён, резко схватив Чон Сока за ворот рубашки, слепо тянет к себе, пока их лица не становятся на одном уровне. Лидер открывает глаза и прожигает мужчину холодным взглядом, как бы намекая, что не за чем было произносить имя мёртвого ублюдка. Только не сейчас.       — Оставь его в покое, Гом. Он сам до сих пор понять не может, что хочет. Пусть всё идёт так, как запланировано, а с последствиями я разберусь сам. Это только мои проблемы.       — Как знаешь, Бэкхён, — Чон Сок поднимает руки вверх, и лидер отпускает его, вновь закрывая глаза, утыкаясь носом в сгиб своего локтя. — Но моё дело тебя предупредить, чтобы не удивлялся потом, что я выбил ему несколько зубов. Я не позволю повториться той хуйне, что творилась тут девять лет назад. Только не снова. Уж это я тебе обещаю!

***

      Бэкхён невольно ёжится, когда прохладный осенний ветер скользит по плечам, и морщит нос, ведь когда-то порванные под коленном связки отдают уколом боли. Мелкой дробью отбивает давление в висках, мешая сосредоточиться и думать. О себе — человеке, которому в этом году сложно взять себя в руки после ненавистного сентября, каждый раз спускающийся на него лавиной болезненных воспоминаний. О Чанёле — ментально ещё ребёнке, слепо идущим на поводу у лидеров блока А и В. О Тайге с Чжунхоном, терпеливо ожидающим пика, чтобы ударить в лицо так сильно, чтобы Бэкхён наконец сломался. О Чон Соке, который изо дня в день капает ему на мозги планами на убийство Пака или требует идти к Киквану за таблетками. О первоначальном плане — уже таком далёком спасении посредством рук сокамерника. Это не Чанёлю нужно в одиночную камеру под крылом у Тайги. Нет, это Бэкхёну нужна эта серая коробка три на два с половиной метра в пустующем и недостроенном блоке D. Туда, где нет ни единой души. Туда, где через несколько недель он может убить себя сам, не прибегая к посторонней помощи.       — Сыграешь с нами? — осторожно коснувшись плеча лидера, произносит Ухён и добавляет, когда Бён отрывается от играющего в стритбол Чон Сока и одаривает его недоумённым взглядом: — В хато. — Он показывает на десятки мелких красных карт на металлической столешнице и терпеливо считающего выигранные в предыдущем раунде деньги.       Бэкхён отрицательно качает головой с лёгкой улыбкой и отворачивается, вновь возвращаясь к просмотру игры и тому, как Чон Сок громким басом раздаёт указания двум другим товарищам по команде. В очередной раз в голове звучит ненавистный голос Плейга, будто тенью стоящим за его спиной: «Из него вышел бы лидер получше». Как будто Бён и сам этого не знает. Была бы его воля, он бы передал полномочия ему, а сам забился в угол и не отсвечивал никому. Может, если бы Бэкхён восемь лет назад настоял на своём, сейчас всё было бы иначе.       Июльское солнце резко бьёт по глазам, когда широкая железная дверь распахивается перед его носом и Бён медленно выходит на улицу. Впервые, спустя долгие месяцы, проведённые в карцере. На секунду парень замирает, жмурится, подставляя лицо тёплым лучам, а затем делает глубокий вдох — пахнет мокрым от недавнего дождя асфальтом, веет удушающим жаром из-за высокой влажности. Кожей чувствует, как на него смотрят — десятки глаз скользят худой фигуре, ведь заключённым казалось, что слетевший с катушек Бён Бэкхён подох в карцере, избитый начальником или надзирателями. Но он всё же живой. Помятый и уставший от постоянных кошмаров-воспоминаний, но живой, тогда как ненавистный уёбок то ли в земле гниёт на тюремном кладбище, то ли давно превратился в прах и заперт на самом нижнем этаже в колумбарии.       Бэкхён улыбается, вдыхая глубже. Вот она, свобода. Больше не будет боли и сломанных костей. Больше нет ублюдка с нездоровой одержимостью. Больше не придётся убивать. Больше не нужно бояться дышать каждую чёртову секунду. Больше никто и никогда к нему не прикоснётся.       Парень открывает глаза и, игнорируя взгляды заключённых, уверенным шагом направляется к дальнему металлическому столику, туда, где сидят «старички» блока и раскладывают, перекладывают и убирают в разные стороны красные карты с завидной скоростью, пытаясь то ли скрыть подтасовку карт, то ли смухлевать с итоговым счётом. Взгляд цепляется за высокого заключённого со сведёнными к переносице густыми бровями, сосредоточенностью в небольших, как медвежьих, глазах и чёрной бородкой, обрамляющей тонкие губы. Мокрая, тёмная чёлка откинута назад, открывая вид на широкий лоб. На левом предплечье виднеется татуировка — чёткий круг с шестью волнообразными линиями, перечёркивающими друг друга крест на крест три по три.       Мужчина настолько поглощён игрой (или только делает вид), что замечает Бэкхёна в самый последний момент, когда он уже подошёл к столу и облокотился на него ладонями. Сначала, конечно, взгляд скользнул по правому запястью, где кожа покрыта тёмными шрамами от попытки свести счёты с жизнью около года назад, худой фигуре, ставшей ещё меньше за долгие недели в карцере, шрамах на шее, где буква за буквой можно было прочесть имя убитого лидера, и только в самом конце их глаза встретились. Мужчина тяжело вздохнул и положил карты на стол — сердце болезненно сжалось, как и всегда было, когда он видел Бэкхёна.       — Ты ведь Кан Чон Сок? — произносит Бён, тяжело дыша. Он всё никак не может надышаться этим запахом свободы и относительного спокойствия, которые его ожидают.       — Можно просто Гом, — отзывается Чон Сок, с трудом сглатывая ком в горле. Жалость, сука, цепкой лапой вцепилась в его шею, мешая дышать полной грудью. Бэкхён перед ним пусть и выглядит относительно спокойным, но не маска ли это или ещё не сошедшая эйфория, появившаяся после настолько желанного убийства. Да и двух месяцев даже для Чон Сока мало, чтобы забыть обо всех мудацких поступках Плейга.       — Вряд ли мы станем настолько дружны, что я буду тебя так называть.       Губы Бёна трогает лёгкая улыбка, и мужчина невольно хмурится ещё больше: слишком это подозрительно. С убийствами Кан завязал лет десять назад, когда его только посадили, а Бён выглядит так, будто хочет предложить ему убить кого-то ещё. Цзи Яня, например, который тоже успел приложить руку к двухгодичным издевательствам, или же относительного новенького лидера блока В, Инчёна.       — Я хочу передать полномочия, — продолжает Бэкхён, не отводя взгляда. Другие заключённые, сидящие вокруг стола и пытающиеся не вмешиваться в разговор тем, что занимались своими картами или тихо переговаривались, замолкают. — Мне нахер не упало лидерство и всё с этим вытекающее. Я хочу, чтобы никто и ничто меня больше не трогали.       Чон Сок потирает кулаки, глухо щёлкая суставами пальцев — Бэкхён резко дёргается, напрягаясь, как струна, и готовясь к броску, если потребуется. Кан мирно поднимает ладони вверх, как бы показывая, что не пытается как-то запугать. Сердце сжимается от жалости: как же сильно паренька сломали, что в каждом движении он видит угрозу.       — А я-то здесь причём? — миролюбиво отзывается Чон Сок, не опуская рук до тех пор, пока Бэкхён не расслабился и не разжал свои кулаки. Быстрым взглядом он оглядывает сидящих вокруг и один из знакомых ещё за пределами тюрьмы, полноватый До Минсок, подозрительно отводит глаза.       — Говорят, из тебя может выйти хороший лидер. — Чон Сок плотно сжимает губы, кидая очередной недовольный взгляд в сторону Минсока. — Всё лучше пацана, которому двадцать два.       — Такие правила, Бэкхён.       — Похуй на них! — повышает голос Бён, но, как по невидимой команде, резко опускает голову и взгляд на стол и замолкает. Ему требуется какое-то время, чтобы прийти в себя и уже тише продолжить: — Я не хочу быть лидером. Просто оставьте меня в покое.       — Мне жаль, но я ничем не могу помочь, — говорит Чон Сок, печально смотря на парня. — Это место теперь твоё по праву.       Восемь лет назад Чон Соку потребовалось несколько месяцев, чтобы окончательно убедить Бэкхёна принять новый титул, но до сих пор Бён не может не сомневаться в правильности этого выбора. Быть может, он был сидел в своей камере и не отсвечивал, если бы Гом взял на себя управление блоком С. Быть может, ему бы не пришлось убивать ещё нескольких человек после, которые или пытались убить его самого, или просто так удачно оказались в его блоке после перевода. Быть может, он бы не сблизился с Чон Соком, предложившим свою помощь и поддержку до самого конца. Быть может, Бён Бэкхён действительно смог бы убить себя и ни одна живая душа ему бы не помешала.       — Ладно, давайте я с вами, — устало произносит Бэк, разворачиваясь на лавочке и просовывая с трудом сгибающиеся ноги под стол. Ему нужно отвлечься, ведь вряд ли столько лет спустя Чон Сок обрадуется разговору о смене лидерства, да и для Чанёля подобный исход обернётся ни чем иным, как смертью.       Однако только обрадовавшийся Мён Дык сгребает все карты к себе и начинает их тасовать, как к ним подходит Чанёль вместе с Гын Пёком и вальяжно садится прямо напротив лидера; Крысёныш остаётся стоять, будто не решаясь сесть. Парень опирается локтями на прохладную столешницу и кладёт подбородок на сцепленные в замок пальцы. Не лицо, а бесстрастная маска, где лишь глаза выдают пренебрежение. Татуировка на правом предплечье с каждой прошедшей неделей, кажется, разрастается, закрывая всё больше кожи; на нём чётче всего виден полицейский жетон с персональным номером его отца, погибшим на службе и покрытая чёрной кровью бита.       — Может, мы с тобой сыграем в другую игру? — Улыбка появляется на полных губах, и Бён невольно хмурится, низко опуская подбородок. — Да не смотри ты так. Ничего такого, просто блэкджек на желание.       В руках у Чанёля появляется колода обычных карт, немного потрёпанных со временем; видимо, одолжил у кого-то в блоке как раз для этого случая. Он принимается тасовать карту за картой, даже не глядя на них: его больше интересует реакция сокамерника на предложение и каким же будет ответ.       — С чего я вообще должен соглашаться?       — Тебе ведь тоже есть что у меня попросить, разве нет? — непринуждённо продолжает Ёль.       Бэкхён плотно сжимает губы, мысленно взвешивая все за и против. Пак прав, ведь это отличный способ заставить парня перестать связываться с Тайгой и его шестёрками, ведь результат такого общения известен заранее — Чанёля уберут, когда он перестанет быть нужным. Или всегда можно вернуться к тому плану, из-за которого Бён вообще начал общаться с Ёлем. Ночью. В камере. Пока все вокруг спят и потребуется какое-то время, чтобы до надзирателей дошёл слух об очередной потасовке. Чанёль завершит начатое чуть меньше двух месяцев назад, когда пытался проломить ему череп о прутья решётки. Он может попросить его надавить руками на шею сильнее, чтобы внутри наконец что-то сломалось и Бён задохнулся, отправившись на тот свет. Тогда уже ничего не будет важно — все ублюдки-недоброжелатели, мечтающие собственными руками его придушить, останутся ни с чем, ведь даже умрёт Бэкхён на своих условиях, по своему желанию.       — И проигравший не имеет право отказаться? — едва шевеля губами произносит Бэкхён, получая в ответ утвердительный кивок. Голову обожгло болью, и где-то внутри раздался низкий, предупреждающий голос Плейга: «Только посмей, щеночек! Я тебе кости переломаю!»       — Это не ваш хато, где ничего не понятно. Проверим заодно, действительно ли ты настолько удачлив, как все говорят. Пусть Мён Дык перетасует карты, чтобы всё было честно и вы не думали, что я мухлюю.       Парень принимает из рук Пака карты, переворачивает и осматривает каждую, пытаясь найти хоть какие-то следы крапления, которые хоть немного могут помочь Чанёлю выиграть. Карты, конечно, самые обычные и ничем особым не выделяются, но тревога на душе у Мён Дыка не исчезает — он замирает, смотря на лидера и ожидая его решения.       — И что же ты загадаешь, если победишь?       Губы Чанёля трогает очередная улыбка и он мягким голосом, от которого у Бэкхёна невольно мурашки бегут по спине, говорит:       — А ты сам готов всем сразу озвучить своё?       Лидер сразу же замолкает, подняв глаза на подошедшего Чон Сока, который нисколько не скрывает своего раздражения по отношению к Паку, но молчит и не спешит схватить парня за ворот рубашки и несколько раз приложить головой о край стола. Взглядом и отрицательным кивком головы Гом пытается донести до Бэкхёна, что слишком опасно доверять сейчас Ёлю и адекватности его желания при выигрыше. Только для Бёна приз выглядит более заманчиво, да и шансы у них обоих равны: всё решит судьба.       — Нет, ты узнаешь его позже, — с запозданием отвечает Бэкхён и кивком головы просит Мён Дыка встать и несколько раз перетасовать карты так, чтобы ни Бён, ни Пак не видели. — Играем три раза?       — Как тебе будет угодно. Ты первый или я?       — Ты.       Мён Дык медленно раздаёт две карты каждой стороне, начиная с Пака, а оставшуюся колоду кладёт перед собой лицом вниз. Оглядев Ухёна, Чон Сока и Гын Пёка предупреждающим взглядом, он всё же вслух просит их отойти на несколько шагов назад, чтобы не было возможности подглядеть в чужие карты и подсказать.       Бэкхён берёт карты в руки, бегло просматривая и прикидывая получившуюся сумму. В его руках король черви и десять крести, что можно назвать несказанным везением с первого же раза, ведь брать больше карт просто нет смысла: шанс на туз настолько мал, что не стоит даже рисковать. Чанёль перед ним хмурится, рассматривая свои карты, а затем легко стучит указательным и средним пальцем по столу один раз — Мён Дык слушается, не издав ни звука, снимает ещё одну карту и медленно подводит её к Паку, не отрывая ни пальцев, ни карты от поверхности. Затем он переводит взгляд на Бэкхёна, на что лидер отвечает:       — Достаточно.       — Мне тоже, — отзывается следом Чанёль. — Ну что, проверим?       Бэкхён, не думая ни секунды, переворачивает свои карты, выставляя на всеобщее обозрение своего короля и десятку. Чанёль же медлит и хмурится сильнее — у него на руках оказалась дама пик, шестёрка и восьмёрка крести.       — Двадцать против двадцати четырёх, — объявляет Мён Дык, вздохнув с облегчением. — Победил Бэкхён. — Он снова собирает карты и несколько раз тщательно мешает, не глядя, но пристально следя именно за стороной Пака, пытаясь подметить, в какой момент они смогут смухлевать.       — Всё ещё мне брать первым? — спрашивает Чанёль, которого заметно задел проигрыш в первом раунде, хотя он и пытался выдавить из себя непринуждённую улыбку.       — Нет, по очереди, — отвечает Бэкхён и принимает карты, которые перед ним кладёт закончивший перетасовку Мён Дык. В руках ничего хорошего — шестёрка буби и семёрка крести, но, не подав виду, Бён продолжает: — Ты правда хочешь сыграть на желание или это так, для отвода глаз?       Чанёль пристально рассматривает свои карты и хмурится, слегка прикусив нижнюю губу. Он лишь пожимает плечами, как ребёнок, которого отвлекают от сложного занятия, и молчит.       — Ещё, — произносит Бён, и получает ещё одну карту с вершины колоды, но смотреть на неё не спешит: ему немного страшно. Если там семь или восемь, то велик шанс победы или хотя бы ничьи, но вот если там больше, то третьему раунду всё же быть.       Чанёль немного медлит, просчитывая и прикидывая варианты событий, а затем снова раздаётся лёгкий стук по столешнице — Пак получает одну карту. Стук — ещё одна. Бэкхён тут же заглядывает в свои и замирает, не решаясь ни попросить ещё, ни сказать «достаточно».       — И я правда хочу получить это желание, хён, — с нажимом на последнем слове произносит Чанёль и раскрывает свои карты. Восемь пик, семь буби и две красно-чёрные двойки. — Ты ведь своё слово держишь, не так ли?       Бэкхён кладёт свои карты на стол лицом вверх, и Мён Дык, запнувшись, объявляет:       — Восемнадцать против девятнадцати. Победил Чанёль.       — У тебя ведь мог быть перебор. Почему не остановился?       — И проиграть тебе всухую, даже не попытавшись? — Ёль пожимает плечами и кладёт голову на сжатый правый кулак, терпеливо ожидая последнего раунда, только пальцы на левой руке всё же выдают волнение через лёгкую дрожь. — Теперь и ты знаешь, что не только тебе везёт. Ну что, снова начинаю я?       Бэкхён кивает, пристально следя за чужими картами, лежащими на столе. Сердце в груди стучит так быстро и громко, что этот звук отдаёт в ушах. Ладони неожиданно вспотели, а холодные пальцы с трудом смогли ухватить две жалкие картонки, решающие его судьбу. Медленно. Очень медленно. Кажется, будто миллиметр за миллиметром Бён открывает всё больше и больше, натыкаясь на уже знакомые цифры — едва сдерживает полный облегчения вздох. Но стоило оторвать взгляд от карт, как Бён сталкивается глазами с Чанёлем и снова замирает, пытаясь разглядеть хоть какие-то намёки на сумму карт в его руках, однако натыкается на печаль, которая всё же вытеснила прошлое пренебрежение.       Хочется прекратить игру сию же секунду. Забить на результат, схватить младшего за руку и увести в укромный угол, чтобы наконец поговорить по душам и разобраться со всеми проблемами и тревогами, накопившимися за долгое время. Извиниться за ту драку несколько недель назад, за все слова, что были в злости сказаны. Может, стоит вообще объяснить Чанёлю, что сейчас происходит в его голове и почему Бён так резко и импульсивно себя ведёт. Объяснить про походы в колумбарий, ведь когда Ёль только заикнулся про причину утренних исчезновений, Бэкхён просто послал его куда подальше и сказал не лезть не в свои дела. Может, стоит открыто рассказать о том, что сделал с ним и другими заключёнными Тайга за прошедшие девять лет своего так называемого правления. Может, Бэкхён попытается хоть немного рассказать о Плейге.       — Достаточно, — звучит голос Чанёля, и Бён, вздохнув, тоже кивает, объявляя об окончании игры.       Кажется, время и люди вокруг замерли. Лидер медленно переворачивает свои карты одну за другой — десять пики и валет черви. Мён Дык рядом не может сдержать эмоций, со резким хлопком опуская ладони на стол, то колода перед ним слегка съезжает на металлическую поверхность, образовав тонкую лесенку вниз. Чон Сок позади громко вздыхает с облегчением и кладёт руку на плечо Бэкхёна — его тоже немного потряхивает.       — Ёль, — практически шепчет Бён, и черты его лица смягчаются, а губы слегка подрагивают, пытаясь сложиться в жалкое подобие утешающей улыбки.       — Блэкджек, — резко прерывает его Пак, и на стол с оглушающим стуком опускается сначала десятка крести, а следом и пиковый туз, и в воздухе повисает такая тишина, что Бён будто слышит, как гулко отбивает последний удар сердце и камнем падает вниз.       Судьба в очередной раз дала Бэкхёну небольшую надежду на что-то хорошее, а затем поимела его. Сначала заставила пройти через разборки с отцом, но спасла, когда удалось реализовать тот взрыв на вокзале. Затем была встреча и долгие два адских года с Плейгом, которые Бёну повезло закончить проломанным черепом. Теперь вот Чанёль. Блядский Пак Чанёль, который ничего хорошего не попросит взамен. Мыслями он уже возвращается к тем дням, когда младший готов был разложить его в их камере, отымев лицом в стену или пол, или проломить ему голову несколько десятков раз — у лидера на секунду темнеет перед глазами.       — И какое же у тебя желание? — едва шевеля губами произносит Бэкхён, подняв глаза на сокамерника.       Пак даже не улыбается, радуясь победе. Наоборот, он стал серьёзнее и мрачнее, а и без того печальные глаза смотрят с жалостью. Этот самый второй взгляд, самый ненавистный, самый мерзкий, отсылающий и без того переполненное прошлым сознание Бэкхёна к тем двум годам наедине с Плейгом.       — В течение недели ты без пререканий выполняешь всё, что я тебе приказываю. — У Бёна мурашки бегут по спине, и невидимая рука пережимает горло настолько, что он может только сдавлено кашлянуть и кивнуть, соглашаясь, ведь не в его стиле давать слово, а затем его не держать. — И ещё один важный пункт — ты носишь вот это.       Чанёль лезет к себе в карман и кладёт вещь на стол, и лицо Бэкхёна впервые за всю игру искажается. Он даже не слышит, что говорит Чон Сок, ведь уши заложило от звона, с каким пряжка встретилась с металлической поверхностью. Он даже сквозь непонятную дымку, всего лишь краем глаза видит, как Гом подлетает к Паку, хватает того за грудки и точно не сдерживается, когда отвешивает ему сильный удар в челюсть. Бэкхёна больше волнует вещь на столе. Та самая, удавкой сдавливавшая его шею восемь лет назад. Та самая, которая до сих пор душит, когда воспоминания накрывают с такой силой, что хоть на стенку лезь. Та самая, которая была «прекрасным» подарком для «непослушного щеночка».       Перед ним лежит тот самый ремень-ошейник, который он так ненавидит.