The Prison

Знаешь, то, что чужими руками разбито,

навеки останется без перемен

             Бэкхён тонет. Ноги крепко стоят на бетонном полу, пальцы до побеления и ноющей боли впились в край серой раковины, но он проваливается в чёрную бездну собственных мыслей. Взгляд безумный, бегающий, сконцентрирован на пустой оболочке, смотрящей на него через зеркало в камере. Не он — двойник с теми же чёрными растрёпанными волосами, резкими чертами лица, глазами, истошно кричащими чужое имя.       Он ведь говорил и обещал, что если позвать его по имени, то всё закончится. Врал — несомненно, абсолютно, не зачем верить, — но Бэкхён безмолвно кричит через взгляд и ждёт. Всё ещё по-глупому надеется, что остановится, замрёт, заткнётся и больше не тронет. Даже если подох около четырёх лет назад. Даже если синяки сошли полностью, а шрамы на коже превратились в уродливые кривые линии.       Больно. Страшно. Тошнота подступила к горлу и стянула так сильно, как и ошейник, который он больше не носит, но бережно хранит в камере на небольшой перегородке около туалета. Каждая вырезанная на коже буква его имени горит и пульсирует, края шрамов растягиваются в разные стороны, готовые лопнуть и залить серую кожу красной-красной кровью. Ноздри улавливают запах горелого, и тело пробивает озноб.       Бэкхён задыхается. Распахивает губы, пытается втянуть воздух, но не получается: сознание слишком сконцентрировано на уродливых буквах. Левая ладонь оказывается на шрамах, и ногти елозят по ним. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Вниз, вниз, вниз. Зуд усиливается с каждым движением, с каждой расцветающей бледно-розовой полосой. Прорвать бы до плоти и крови, до костей, ведь клеймо будто проело всё настолько сильно.       Не выходит.       Всё, блять, бесполезно.       Глупый Бён Бэкхён бесполезен.       Подушечки пальцев обжигает колкой болью — Бэкхён изо всех сил впивается в вытащенное из бритвы серебристое лезвие. Вновь пытается вдохнуть, вновь неудача. Как Чже Рим придушивал его до тонкой грани между жизнью и смертью, показывая, что лишь он может принимать решения насчёт жалкого существования Бэкхёна, лишь он имеет на это право.       «Моему щеночку хочется больше шрамов?»       Свободы. Даже спустя четыре года после смерти Чже Рима Бэкхёну всё ещё хочется свободы. Смотреть в зеркало и не видеть следы своего хозяина на теле. Закрывать глаза и не проваливаться в кошмар за кошмаром, где чёткие воспоминания из прошлого перемешиваются и проигрываются друг за другом бесконечным потоком. Не слышать, как наяву, его голос, его приказы. Не чувствовать его дыхание на своей шее и горячий язык, скользящий по каждой букве. Хочется иметь возможность взять уже себя в руки, вернуться в те времена, где они не были знакомы, где его не сломали. Момент, где Бэкхён ещё был жив.       Лезвие замирает над буквами лишь на секунду, но уже по давно выученной команде, которую Чже Рим усиленно вдалбливал ему в голову. Оно с трудом входит в кожу: Бэкхён сопротивляется пустой оболочке, прилежному щеночку, не желающему купаться в ещё большей боли. Кровь заливает пальцы и буквы, сотканные из белых выпуклых шрамов. Полоса за полосой. Резче. Глубже. Знает, что из сознания не сможет выкинуть воспоминания о них, не сотрёт даже так, но остановиться уже не может.       Бэкхён скулит. Не от боли, распускающейся на коже с каждой линией. Не от крови, режущей нос. Не от слёз, застилающих печальные чёрные глаза. Всё из-за липкого страха, что следом лавиной обрушится наказание. Ему сделают больнее, и каждая новая линия, что пытается содрать затянувшиеся края клейма, появится в другом месте, на открытом участке кожи. За каждую он расплатится троекратно.       Земля под ногами шатается — Бэкхёна ведёт вправо, и плечо с глухим стуком врезается в стену. Рука дёргается, и лезвие входит глубже в кожу, перечёркивая имя лишь наполовину. Неожиданно тянет вниз — лидер сползает по стене на пол, слабо ударяясь головой. Опускаются обессилевшие руки — серебристое лезвие падает на пол совсем рядом. Тихий звук упавшего на бетон металла пронзает мёртвую тишину липкого страха и повисает в ней как последний звон колокольчика. Печальная песня скулежа прерывается хрипом и жадной попыткой вдохнуть. Кровь тяжёлым потоком струится по шее вниз, впитываясь в ворот тюремной рубашки, не останавливается, даже когда Бэкхён зажимает изуродованное клеймо дрожащей ладонью.       Бэкхён не слышит, как кто-то зовёт его по имени. Полными слёз глазами — жжётся, горит, больно — смотрит перед собой, на одинокий ошейник, оставленный на перегородке. В голове появляется надоедливая мысль, что, как будут силы, нужно нацепить его на шею. Возможно, только так Чже Рим его больше не тронет. Возможно, только так он простит глупую выходку глупого щеночка.       Бэкхён дёргается во сне, чувствуя, что задыхается, и резко открывает глаза. Кулак врезается во что-то мягкое, а тело само собой двигается назад, пока спина не упирается в невысокую перегородку и прохлада не обжигает лопатки. Ладонь по привычке тянется к шее, проверяя, что ошейник стискивает плотно, а пряжка сидит ровно на кадыке. Уродливые шрамы будто вибрируют изнутри — Бён чешет, чешет, чешет, зацикливается, до крови раздирая линию, оставленную грубым краем ошейника.       Взгляд заволокла жгучая пелена, и требуется минута, чтобы согнать её и увидеть, что Ёль немного скорчился, покраснев и держась за бок, куда пришёлся удар. Ногти замирают над татуировкой, и осознание пронзает сердце — он проебался.       Давно знакомый тягучий страх комом оседает в животе, и Бэкхён вжимается в перегородку сильнее. В голове бьётся мысль, что нужно убегать, пока Ёль не отойдёт и не среагирует на полученный удар. Резкой агрессией и выпадом вперёд, когда схватит за шею, встряхнёт и впечатает в пол. Обжигающе острой болью в последующих ударах. Пронзительным взглядом, тем самым, первым, что так сильно напоминает о Плейге. И где взгляд, там и резкое падение на дно, где заставляли, избивали, насиловали, приказывали, подавляли и ломали, всё продолжая шептать на ухо мерзкое имя, что гулом вибрирует в каждой клеточке тела.       Чже Рим. Чже Рим. Чже Рим. Чже Рим.       Только Ёль не реагирует. Поднимает взгляд на замершего Бэкхёна, что пытается слиться с перегородкой, и шумно выдыхает. Единственный широко распахнутый глаз смотрит пристально — ядовитое раздражение оседает на тёмной радужке, — и видно, как Пак сдерживается. До дрожи в пальцах вцепляется в собственный бок, плотно сжимает зубы и грузно дышит через нос. Каждый его вдох и выдох обволакивает сознание плотной сетью страха, добирается до шеи, стискивает до скрипа кожи и отдаёт кровью на языке.       Бэкхён несмело поднимает ладонь и прикасается к губам — на пальцах остаётся алый развод. Он даже не заметил, как пробил мягкую кожу зубами в попытках унять и скрыть дрожь. Проводит языком по ранке снова и снова, даже не морщась от вибрирующего зуда. Немного больно — значит жив. Жаль, что ещё жив.       Они сидят в оглушающей, звонкой тишине, и не решают пошелохнуться. Слышно лишь тяжесть дыхания да заключённых из соседних камер, что ворочаются или что-то бормочут во сне. Слышно, как Бён вновь начинает скользить ногтями по татуировке, пытаясь пробраться под грубую кожу ошейника.       Бэкхён вновь проваливается.       Ёль замечает, как его взгляд становится стеклянно-пустым и далёким, словно его уносит куда-то далеко в собственных мыслях. Вроде смотрит прямо на него, но не видит, не реагирует — пустая, мёртвая оболочка. Кровавые разводы на шее ярким пятном выделяются на посеревшем полотне кожи. Дрожащие тонкие пальцы с разбитыми костяшками хаотично, но ритмично танцуют по нему, добавляя красок. Линии от ногтей проступают на коже всё чётче — кривые и уродливые, они отпечатываются в сознании Чанёля ядовитыми следами.       Ёль теряется, а не до конца растворившееся раздражение поглощается недоумением и страхом: такого Бэкхёна он видит впервые. В его глазах и памяти он не ломается, носит маску абсолютного спокойствия и контроля над ситуацией. Он не выходит из себя до самого последнего момента, но если взрывается, то быстро затихает, утопив в боли. Он никогда ещё не замирал так отчётливо, превращаясь в безвольную марионетку, что кто-то дёргает за ниточки и приказывает причинять себе боль.       Бэкхён вообще дышит?       Ёль не слышит его дыхание, ведь в голове мерзким скрипом отзывается скольжение ногтей по коже, и оглушительно взрывается собственное сердце, настойчиво проталкивающее страх по венам и артериям. Тело дёргается само, подталкивая Чанёля ближе к вжавшемуся в перегородку сокамернику, и ему с трудом удаётся оторвать его руку от шеи и пригвоздить к колену. Правая ладонь вжимается в прохладную щёку, и влага, каплей соскользнувшая с ресниц, оседает на подушечке большого пальца.       Дыхание едва опаляет кожу, но хорошо, что оно вообще есть.       Позвать его по имени выходит с трудом, ведь каждый слог раздирает горло — ноль реакции. Бэкхён даже не моргает, а пристальный, пробирающий до мурашек вдоль позвоночника взгляд направлен сквозь него. Тёмные пустые глаза странно блестят, едва освещённые светом из коридора по ту сторону решётки. Его лицо дрожит и едва умещается в большой ладони Чанёля.       Лишь несколько минут спустя с приоткрытых губ слетают сдавленные смешки, плавно перетекающие в привычный уху скулёж.       Бэкхён… тонет.       Очередная неправильная мысль от неспособности подобрать нужную реакцию на происходящее загорается глубоко в сознании, и Ёль впивается пальцами сильнее, чтобы только не залепить Бёну пощёчину. Он сопротивляется ярко-красному «УДАРЬ» в своей голове, что разрастается с каждой секундой и каждым новым рваным поскуливанием всё больше.       Чанёль вновь дрожащим голосом зовёт его по имени — слёз в пустых глазах становится больше. Мелкие, редкие капли разрезают серую кожу, они обжигают пальцы. Скулёж перетекает в сбивчивые попытки ухватиться за ускользающий воздух. Сердце заполняет ненависть к себе от разрушительной, ядовитой мысли, что это он, Пак Чанёль, сыграл свою роль для доведения сокамерника до такого состояния.       Бэкхён трещит по швам на его глазах. Бэкхён рассыпается на части в его руках. Чанёль не знает, что вообще может сделать в этой ситуации, но всё же наклоняется ближе и даже не думает, когда губы наконец оказываются на чужих.       На языке ощущается кровь и отчаяние. Каждый вдох и скулёж собираются губами, впитываются и отпечатываются агонией глубоко внутри. Чанёль вжимает лицо Бэкхёна в своё, пытается проникнуть дальше и одними движениями твердит, что готов принять все разъедающие эмоции себе, забрать боль до последней капли, чтобы больше такого не видеть. Он целует отчаянно и рьяно, цепляясь за подрагивающие губы своими. Горькие извинения, вязкий страх, удушающая ненависть от неправильности происходящего — все чувства искрятся, передаются от одних губ на другие.       Чанёлю жаль, что так произошло. Вроде бы жаль. Он не может понять свои чувства, что ритмично ударяют прямо в сердце, разрывая то, что осталось, на жалкие, тошнотворные лоскуты. Если не жаль, то больно и страшно — эти чувства хотя бы знакомы. Их он уже научился определять. Поздно, но всё же разобрался.       Бэкхён не поспевает, не умеет. С трудом раскрывает губы, едва касается чужого языка. Он впивается ногтями в предплечья Ёля, не отталкивает, но и не притягивает. Веки опускаются сами, и обжигающие слёзы пронзают кожу и резким ударом бьют прямо в затылок.       Плейг кричит в его сознании — закладывает уши. Он недоволен. Он в ярости, что его вещь, его щеночек позволяет такое. До звона, отдающего по барабанным перепонкам, орёт, что убьёт, сделает больно, вновь укажет на его место. Где-то там, на дне, на коленях. Он всё подкидывает бесконечную карусель воспоминаний о том, как Бэкхёна ломали, сколько раз сперма заливала губы и алую от ударов кожу. Он твердит, как поломанная пластинка, своим низким и угрожающим голосом:       «Пак Чанёль должен умереть. Пак Чанёль должен умереть. Пак Чанёль…»       Бэкхён в страхе вырывает свою руку из захвата и отталкивает парня так сильно, что Чанёль валится назад. Силится что-то сказать, но слова не идут, застревая в горле и обжигая стенки изнутри. Силится разрушить хлипкий мост, что всё это время ещё держится и соединяет две поломанные души, двух неправильных людей.       «Ёль… Нет, это ты, блять, должен убраться от него подальше».       Бэкхён смотрит на Ёля и его покрасневшие кончики ушей, выглядывающие из-под тёмных волос. Смотрит на его губы, которые тоже не могут ничего произнести. Но всё же молчит, сопротивляется, как и всегда сопротивлялся приказам Плейга. Хочет, чтобы всё было иначе. Мечтает, чтобы наконец всё закончилось. Знает, что ничего не выйдет и итог всегда будет лишь один — Плейг всегда будет прав.       «Ты должен умереть за свою ошибку, щеночек».

***

      — Бэкхён, — осторожно произносит Кикван, присаживаясь в небольшое бледно-коричневое кресло напротив, — его придётся снять.       Безэмоциональный, пустой взгляд скользит по лицу врача несколько секунд и тут же опускается вниз, на ладони, крепко сжатые в замок. На бледной коже, изрезанной ниточками голубых вен, отчётливо выступили следы от ногтей — хаотичные короткие впадины, так сильно напоминающие шрамы на его спине. Их десятки, ведь на завтраке Бэкхён только и делал, что добавлял один за другим, пытаясь отвлечься от гула в голове, где собственные мысли тесно переплетались с то затихающим, то громогласным голосом Плейга. Каждый раз, как ноготь входил в кожу, не было больно, но в хаос вплеталась ноющая пульсация — та же, что и от первого в жизни поцелуя. Даже сейчас губы горят от фантомного ощущения губ Ёля и жара тяжёлого, сбившегося дыхания.       Впервые Бэкхён увидел Чанёля настолько близко. Ближе, чем было во время всех потасовок, объятий или попытки принудить его к большему, чем просто дрочка. Впервые он вырвался на поверхность со дна не самостоятельно или ударив кого-то, а почувствовав тепло и растерявшись. Впервые за долгое время ему что-то понравилось. Впервые он поддался настойчивому желанию в глубине души и нарушил выдолбленное на задней стенке черепа правило Плейга — никому нельзя так прикасаться к нему.       Чанёлю нельзя было.       Бэкхёну нельзя было.       Расстегнуть ошейник получается не сразу — пальцы отказываются слушаться. Его собственный голос твердит, не затыкаясь, что нельзя снимать, ни на секунду: он задохнётся, стоит удавке перестать привычно обтягивать шею. Приходится зажмуриться, рывком дёрнуть за язычок и отодрать грубую кожу, ведь край плотно впился в образовавшиеся борозды с запёкшейся кровью.       Пальцы дрожат, когда Бэкхён впивается ногтями в ошейник и бережно опускает его себе на колени. Нельзя потерять. Нельзя выкидывать. Нельзя позволить отобрать. Его накажут, поставят на колени, вновь уткнут лицом в бетон и утопят в боли с головой.       Кикван шумно вздыхает и двигается ближе — колёсики кресла с противным скрежетом скользят по линолеуму. Он молчит, до боли зажав нижнюю губу между зубами. Да и нет смысла говорить: перед ним совсем не тот Бэкхён, что он видел последние четыре года. Они вновь вернулись назад к тому разбитому, разорванному на части подобию человека с двумя параллельными друг другу бороздами содранной до крови кожи и следами от ногтей, что лишь усугубили ситуацию.       Врач бросает короткий взгляд в сторону Чон Сока, молчаливой статуей замершего у двери в медпункт, и снова тяжело вздыхает. Они оба понимают, что сейчас раны всё же затянутся быстрее, чем те, что Бэкхён нанёс себе лезвием, когда пытался содрать ненавистное клеймо. Они не опасны для жизни, ведь не настолько глубокие. Только и Кикван, и Чон Сок надеялись, что больше никогда не увидят что-то подобное.       В резко повисшей тишине слышно, как Чон Сок впивается в плечи — тёмно-синяя ткань натягивается и скрипит под пальцами — и продолжает смотреть на алеющие борозды и кровь на чужой шее. Его терпение и так висело на очень тонком волоске, но сегодня оно окончательно трещит, готовое лопнуть в любой момент. В груди пылает желание попросить Киквана провести доскональный осмотр Бэкхёна, но Чон Сок держит язык за зубами, опасаясь, что эмоционально лидер не готов пройти через него, а ставить жизнь врача под удар ему не позволяет совесть.       Как бы то ни было, видеть такого Бэкхёна невыносимо, и одним резким ударом его откидывает назад, когда Плейг был ещё жив или в те долгие месяцы после его смерти, когда он пытался восстановиться, пока не спрятал все чувства за маской и не научился врать прямо в глаза. В бесчисленные ночи, когда, сидя в своей камере, Чон Сок мог слышать его скулёж и успокаивать себя тем, что это лишь кошмары, ведь монстр уже подох — только из воспоминаний нельзя было вырвать звуки ударов, шлепков и бесполезные попытки борьбы за свободу. В тот злополучный день, когда они чуть не потеряли Бэкхёна во второй раз, если бы не регулярный обход надзирателей — Чон Сок никогда не забудет его рыдания вперемешку со скулежом и хрипом и стойкий запах крови, гуляющий по коридору.       История повторяется, претерпев небольшие изменения.       Чон Сок бы хотел не предполагать худший исход событий и строить иллюзии, что всё разрешится без их вмешательства, но поздно врать самому себе: веры в Пака больше не осталось и лживые фразы «я в порядке» или «всё под контролем» от Бэкхёна уже точно не подействуют.       Воздух наполняется едким запахом перекиси, и Бэкхён по негласной команде чуть наклоняет голову вправо, чтобы Кикван смог без проблем обработать раны на шее. От усталости глаза закрываются сами, и сознание, сука, вновь подкидывает воспоминания с сегодняшнего утра: липкий страх, сковавший тело, обжигающе горячие прикосновения Чанёля, разъедающие кожу лица и запястья, его мягкие губы, что не побоялись прикоснуться к такому, как Бэкхён; сбивчивое дыхание, что он хватал урывками между движениями губ и языка; то, как ногти до скрипа входили и скользили по предплечьям Пака.       Лидер резко распахивает глаза, и Кикван неосознанно вздрагивает, отодвигаясь назад, опасаясь, что сейчас прилетит удар. Однако Бён смотрит на собственные следы на кистях и бросает, нахмурившись:       — Я позже приведу к тебе Чанёля. — Замолкает и хмурится, скользнув подушечками пальцев по фиолетовым полумесяцам, а затем добавляет: — Наверное.       — Он снова распускал руки? — низко и угрожающе произносит Чон Сок, прожигая лидера взглядом из-под густых тёмных бровей.       — Нет, — сухо отвечает лидер, морщась, когда врач вновь задевает раны. — Не уверен, но вроде бы я его сильно поцарапал.       — Ты просто так на людей не кидаешься, Бэкхён.       — Я и не кидался.       Чанёль не давил, не требовал, не попытался забрать силой. Их первый поцелуй вышел одновременно похожим на их типичное взаимодействие — горькое отчаяние, безысходность и вкус крови на языке, — но всё равно слишком неожиданным, тёплым и немного нежным. Две чёртовы крайности, что стали настолько привычными, как собственные кошмары о прошлом или неспособность Чанёля осознать и справиться с переполняющими его эмоциями.       В мыслях картинки всё продолжают сменять друг друга с бешеной скоростью: твёрдые прикосновения, что заземляют, горячее дыхание на коже, жаром расплывающееся в грудной клетке, мягкие мокрые губы, что пускают мелкие разряды по его губам, язык, за движениями которого не поспеваешь — нельзя предугадать, какого места он коснётся дальше.       — Так просто получилось, — едва шевеля губами, всё ещё призрачно горящими от поцелуя, добавляет Бэкхён.       Он не знал, что такое вообще могло произойти. Не мог не испугаться и не запаниковать, среагировав резко, но хотя бы без кровопролития. Ему никогда в голову не приходило, что когда-нибудь ему захотят подарить что-то, кроме боли и унижений. Он ведь не достоин. Глупому щеночку ведь нельзя. Он ошибка, едва живущая, продолжающая безвольно цепляться за сказанные ему слова и установленные правила. Он ходячий труп без души, раздолбанная кукла, чья-то собственность. Просто хорошо умеет притворяться, ведь маска, что трещит по швам окончательно и вот-вот рассыпется, плотно въелась в кожу.       — Твоё «так получилось» продолжается уже полгода, — повышает голос Чон Сок, но не удостаивается даже косого взгляда от Бэкхёна. Приходится сделать несколько глубоких вдохов-выдохов через нос. — Только за всё это время в медпункт попадаешь именно ты, а его кости всё ещё целы.       — Переформулировать? — твёрдо бросает Бэкхён, плотно сжав зубы и задрав подбородок выше, чтобы Кикван смог наложить бинтовую повязку на пострадавшую шею. — Это моя вина.       — Я слышал это и после смерти Плейга! — Чон Сок резко бьёт ребром кулака в стену и до боли впивается пальцами в веки, трёт кожу по кругу и шумно дышит через рот. Самообладание летит к чертям, и злость растекается по телу с неведомой ранее скоростью: у него тоже есть предел.       — Чон Сок, успокойся, — произносит Кикван, окинув заключённого строгим взглядом. Они столько раз поднимали эту тему наедине, когда Гом забирал таблетки, договорились же, что имя Плейга должно стать запретным и ни в коем случае не упоминаться при Бэкхёне, как и все события тех кровавых двух лет. Чон Сок сам просил врача не давить и с осторожностью реагировать на всё, но в итоге бьёт в самую цель.       — Какого хуя я вообще должен быть спокоен в такой ситуации? Сотрясение, ошейник, все эти следы — что будет дальше? Мне стоять в стороне и ждать, пока он не изнасилует его в душевой, как когда-то сделал Плейг? Тогда можно будет снести Паку башку?       — Чон Сок! — Кикван срывается на крик, с опаской наблюдая, как Бэкхён впивается ногтями в ошейник на коленях, замечая его потемневший от злости взгляд в никуда и напрягшиеся бёдра, словно он готов в ту же секунду броситься на Чон Сока и самостоятельно закрыть ему рот.       — Убий… — Гом наконец подмечает притихшего лидера и замирает, оборвав себя на полуслове.       Страх вперемешку с жалостью едкой дымкой наполняет тело — он не раз видел его в таком состоянии: до хруста выпрямленную спину, стиснутые до скрипа зубы, вену, что вздулась и отчётливо проявилась на коже под наложенной повязкой, подрагивающие руки, ведь Бэкхён сдерживает себя изо всех сил. Копит в себе, не выпускает боль наружу, пока бочка с терпением не заполнится до краёв и не лопнет, разъедающей желчью залив не только его, но и окружающих. Не хватает только взгляда прямо на него, глаза в глаза, чтобы убедиться, что сейчас он без особой радости готов вырвать ему язык за каждое произнесённое слово, за горькую правду, о которой знает сам.       — Я должен был ёбнуть его в тот момент, когда только заметил его взгляд в сторону Бэкхёна, — обречённо бросает Гом, отвернувшись.       Правая ладонь нервно скользит по жёсткой тёмной бороде — он пытается заткнуть себя окончательно, наконец понимая, что становится одним из тех людей, что загоняют Бэкхёна всё дальше в состояние, что закончится эмоциональным взрывом, истерикой и пустым мордобоем. Вчера он видел, как лидер окончательно трещит по швам и уже не может держать себя в руках — Хосоку просто повезло, что его оттащили и приступ заглушил ярость. Не будь там Чон Сока, идиот был бы уже мёртв, а Бэкхён бы оказался на шаг ближе к пожизненному заключению.       Кикван пристально оглядывает то одного, то второго заключённого, и обессиленно откидывается на спинку кресла. Не решается встать, лишь бы Бэкхён не воспринял это как попытку вмешаться в его личное пространство и не среагировал. Не решается что-то сказать: каждая фраза в его мыслях звучит как претензия и бесполезные разговоры, что никак не смогут помочь. Всё вновь сводится к заглушённому вынужденным молчание выводу, что Пак Чанёлю нужно убраться подальше от Бэкхёна, чтобы не помер, а Бёну — согласиться на лечение, от которого он отказывается уже восемь лет. Бессмысленному исходу, который никогда не будет достигнут, ведь пока блоком заправляет Ду Ён, переселение Пака не случится; пока у Бэкхёна не появится желание положиться на кого-то и довериться, встреча с психиатром не состоится.       Тишина, повисшая в медпункте, оглушает и нервирует. Она обволакивает со всех сторон и сильными когтистыми лапами сходится на шее каждого человека в комнате. Терзает и душит с каждой прошедшей минутой всё сильнее. Пока Бэкхён не перестаёт искать успокоения в ненавистной удавке, что хочется надеть вновь, чтобы больное сознание и Плейг в нём наконец замолчали, и не произносит, тихо, но твёрдо:       — Повторю, если ты не понял. Сегодня была лишь моя вина, поэтому держись от него подальше.       Чон Сок едва слышно матерится и опускается на корточки, упираясь спиной в белую дверь позади. Трёт переносицу, словно пытаясь вдавить её внутрь и заглушить боль, пульсацией пронзающую череп. Кусает губы и молчит — для себя он уже всё решил пять дней назад, когда ублюдочный Цербер нацепил на Бёна ошейник. Решил и ждал подходящего момента — последней капли и осознания, что лидер не переживёт неделю без видимых последствий. Даже если Бэкхён сломает ему руку, даже если он сам не позволит себе ударить его, защищаясь — Пак Чанёль должен поплатиться за всё, что успел натворить, пока не стало слишком поздно.

***

      Напряжение ощутимо витает в воздухе, лишая возможности дышать полной грудью.       Чон Сок у высоких металлических полок заметно раздражён, что лидер может лицезреть лишь его широкую, массивную спину, сжатые кулаки и объятые лентами вздувшихся вен открытые предплечья. Он молчит и показательно избегает встречаться с Бэкхёном взглядами, лишь бы не затеять очередную бессмысленную ссору. Он вёл себя так всю дорогу от медпункта до кухни, но Бён прекрасно знал, что тема не закрыта и при следующем проёбе Чанёля или новых следах на теле лидера откроется вновь.       Бэкхён тоже старается игнорировать это поведение, хотя бы сейчас, пока они оба не успокоятся. Разговаривать бессмысленно: его не услышат. Чон Сок не поймёт, что проблема не в наносимых увечьях-отдушинах и участившихся приступах, а в мишени, что пестрит на спине Чанёля. Вряд ли до него вообще когда-нибудь дойдёт, что Бэкхён стал тому причиной, это действительно его вина, как и Тайги, вступившего в игру, почувствовав шанс сломить неубиваемого. Спасать нужно не его, а Ёля, до которого в любой момент могут добраться чужие шестёрки — ситуация два дня назад тому доказательство.       Напряжение крепче сходится на шее, сильнее, чем давит ошейник, и едва ощущаемым зудом отдаёт в шрамы и новые следы на коже, что удалось скрыть широкой белой повязкой. Не задыхается, но едва барахтается на поверхности, хватая воздух пересохшими губами.       В кармане фантомной тяжестью лежат две маленькие белые таблетки, которые Кикван сунул лидеру на выходе из медпункта и сказал принять, если не сейчас, то в момент, когда почувствует, что вот-вот сорвётся вниз с обрыва. Не приказывал, но настойчиво просил, догадавшись, что сегодня утром у Бэкхёна случился давно знакомый приступ и точно не последний. Знать правду, что Бён смоет их в туалет в ту же секунду, как окажется в камере, врачу точно не стоит. Для них не время и не место, когда ситуация накалилась до предела и выигрыш в партии между ним и Тайгой зависит от взвешенных и вовремя принятых решений. Позже, когда всё закончится, он притупит приступы, наполненные голосом Плейга и мерзкими воспоминаниями, и нырнёт в спасительную безэмоциональную дымку бесполезного существования, вновь продолжит играть установленную роль, но сейчас проблемы совершенно в другом. В Тайге. В нём самом.       Если не Чон Сока, то самого себя Бэкхён умоляет собраться, взять уже в руки, но невыносимо сложно делать вид, что утром ничего не произошло, что его это не волнует. Только не сейчас, когда Чанёль стоит рядом с ним у длинного стола в самом центре и разгружает одну из картонных коробок. От его редкого, но пристального взгляда горит кожа, и Бэкхён не может не вспоминать. Тёплое дыхание, мягкие губы, жар прикосновений — всё пронзает череп вдоль и поперёк и продолжает подкидывать эгоистичную мысль, разрушительную песчинку надежды, что когда-нибудь, когда проблемы закончатся, всё повторится. Хотя бы ещё раз. В самый последний раз.       Чанёль ему не нравится. Он должен ненавидеть его, ведь многие из его поступков и взглядов разили Плейгом и столько раз откидывали назад, в те два года агонии и удушающей безысходности. Наверное, он всё же ненавидит, но что-то внутри рвётся к пагубному теплу. Как мотылёк Бэкхён летит в сторону огня, пытаясь ухватить напоследок каплю хорошего в море бесконечной боли и тьмы. Только догадывается, что в один из дней он и станет его погибелью.       Бэкхён перехватывает очередной взгляд от Чанёля и замирает, сжимая в ладони одну из небольших банок консервированных овощей. Фиолетово-бардовые синяки уродуют когда-то симпатичное лицо. Левый глаз тёмный, почти чёрный, обрамлённый длинными ресницами. Тьма пускает мурашки по коже и ноющую боль в центр груди — тепло взгляда прожигает, уничтожает всё на своём пути.       Вакуум напряжения сжимается вокруг них, словно на кухне нет ни Чон Сока, ни его сокамерника и близкого товарища До Минсока, нет и Пинни, что в любой момент может вернуться с проверкой, что они не поубивали друг друга. Чанёль медленно тянет ладонь к шее Бэкхёна — пальцы осторожно касаются ошейника и бинтовой повязки под ним. В его взгляде жалость и вина — боль в груди усиливается. Осознание, что Бён потерял и его, показав настолько омерзительную часть себя сегодня утром, обрушивается лавиной. Не злит — только не с ним, — но ощутимо горько. Тошно. Больно.       Бэкхён ведь не жертва. Больше не жертва. Это просто последствия его глупых, эгоистичных решений. Так почему Ёль смотрит на него так?       Чанёль ему не нравится. Это не изменится. Не с таким Чанёлем, не с таким Бэкхёном. Они никогда не станут друг для друга тихой гаванью, местом, что подарит спокойствие и уют давно потерянного дома. Неправильные люди, но не в неправильное время. Нет, просто не в той вселенной. Они погубят друг друга окончательно, не моргнув и глазом.       Ёль подходит ближе — пальцы скользят по ошейнику, и большой оказывается на острой линии челюсти. Бэкхёну приходится поднять подбородок, чтобы не разорвать тонкую нить жалости и отчаяния, струящуюся через взгляды. Чужое дыхание ощущается на самом кончике носа — сам он практически не дышит, ведь каждый вдох отдаёт болезненным ударом по лёгким. Сердце замедляется, тягучими толчками пульсирует на уровне живота.       — Сними его, — едва различимо шепчет Чанёль. Голос хриплый, переполненный до краёв чувством вины. — Бэкхён, просто сними его уже.       Ладонь Ёля ощутимо дрожит, обжигая. К ней добавляется вторая, что оказывается на правой щеке — твёрдые подушечки пальцев вжимаются в кожу до лёгкой боли. У него нет сил снять его самостоятельно: нет желания забирать у Бёна возможность вырваться самому, как он сделал это восемь лет назад. Он понятия не имеет, что Бэкхёна за короткое время откинуло настолько далеко, что он не сможет это сделать. Не сейчас. Задохнётся. Накажут. Подохнет. Взорвётся окончательно, потеряв когда-то привычную опору.       — Пожалуйста…       Ёль хочет продолжить, он готов сказать ещё что-то, ведь губы уже начинают складываться в очередные слова, но резко подлетевший к нему Чон Сок хватает парня за воротник рубашки и швыряет назад, на коричневый кафель. За попытку подняться Чанёль получает резкий прямой удар в нос — в черепе Бэкхёна взрывается хлопок и звук ломающихся костей. Привычная симфония боли, отозвавшаяся воспоминаниями о моментах наедине с Плейгом и его тренировок подчинения.       Привычный скулёж комом собирается на дне глотки.       В ту же секунду Минсок бросается к взбесившемуся другу и пытается оттащить подальше, только Чон Сок отмахивается от него, и сильный кулак впивается в лицо Чанёля ещё раз. Мажет по скользкой от крови коже и несомненно обжигает болью кости правой скулы. Он целился в висок, ведь, наученный жизнью за пределами тюрьмы, несколько раз был Жнецом, уносящим жизни людей, когда от сильных и точных ударов удавалось сломать кость и пробить артерию в этом месте. Избавиться от Пака хотелось быстрее, чем он провалится в режим бешеного Цербера и вступит в бой; раньше, чем отойдёт и вмешается Бэкхён.       — Я тебя предупреждал, Пак! — Гом срывается на крик, тряхнув правым кулаком, пытаясь избавиться от ноющей боли в костяшках. Минсок отталкивает его назад, зовёт по имени и просит успокоиться, но вновь оказывается проигнорирован. — Только тронь — я тебе кости переломаю. Предупреждал же, уёбок!       Чанёль с трудом поднимается с колен, прижимая ладонь к лицу. Кровь струится сквозь подрагивающие пальцы, но его взгляд… Ярость переполняет радужку за несколько секунд, и тьма превращается в глубокую бездну — у Пак Чанёля срывает крышу.       Скулёж пробирается дальше и замирает прямо под плотно сидящей на кадыке пряжкой ремня. Надо остановить, растащить, влепить по затрещине каждому и напомнить, что распускать руки в блоке нельзя — Хосок вчера поплатился за это. Только Бэкхён может стоять, словно ноги приросли к полу, налившись тяжестью. Может стоять и смотреть на окровавленное лицо Чанёля и тот самый взгляд. Взгляд Плейга.       Пак бросается на Чон Сока, и они оба валятся на кафель. Он всем своим весом прижимает мужчину к полу и умудряется нанести несколько сильных и резких ударов по лицу, несмотря на кровь, что заполняет сломанный нос, мешая дышать, и крупными каплями падает на чужую одежду. Он игнорирует острую, колющую боль: она не более, чем укус, ведь адреналин струится по венам и артериям, притупляя чувства, оставляя лишь бешеное сердцебиение в висках и ярость, заполнившую грудь до краёв.       Ёль привычно тянется к чужой шее, чтобы пережать до хруста, желая передавить и обездвижить, как он делал с Хёнгу из блока В и Бэкхёном. Но Чон Сок сильнее — хватает сильного удара по рёбрам и последующего пинка, чтобы поменяться ролями. Гом оказывается на Ёле и первым сжимает его шею на уровне кадыка. За каждый удар, за каждую царапину, оставляемую на предплечьях, Чанёль получает с кулака в и без того фиолетовую правую скулу.       — Познакомишься с Плейгом на том свете! — ревёт Гом, сжимая чужую шею и чувствуя, как под ладонью неистово бьётся пульс.       Чанёль хрипит и сипит. Кровь заливает лицо, воздух со свистом срывается с приоткрытых разбитых губ. Он пытается столкнуть Чон Сока с себя, бесполезно дёргает босыми ногами по кафелю. В его ударах нет привычной силы, но всё же бьёт по левому боку. Снова и снова. В одно и то же место. Даже если темнеет в глазах, он отказывается просто так подыхать от рук этого ублюдка.       Задыхаясь, до крови впиваясь зубами в губы, лидер на нетвёрдых, дрожащих ногах подлетает к Чон Соку, и ему с Минсоком с трудом удаётся растащить дерущихся заключённых подальше друг от друга. Рука не поднимается ударить Гома — с этим он разберётся позже. Всё внимание Бэкхёна сосредоточенно на Ёле, что, шатаясь, поднимается на ноги. Его нос опух, раздулся ближе к переносице, и кровь никак не останавливается, падая на кафельный пол крупными каплями. Левая сторона лица покраснела, а в единственном открытом глазе лопнули капилляры.       Чанёль не смотрел, он пытался испепелить и его, и находящегося позади Гома одним взглядом. За собственную боль он готов заставить поплатиться любого, кто встанет на его пути. Даже Бэкхёна. Особенно Бэкхёна.       Лидер оказывается между Чон Соком и Чанёлем, широко расставив руки, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию. За каждую попытку броситься вперёд Ёль отступает всё дальше — Бён сильным толчком заставляет его отходить назад.       — Бэкхён, уйди! — Минсок перехватывает Гома под руки со спины и изо всех сил удерживает на месте. Выходит с трудом, ведь Чон Сок сильнее и больше, на воле натренирован превосходить своего соперника и убивать даже голыми руками. — Уёбку пора присоединиться не только к Плейгу, но и к подохшей семье.       — Ах ты сука, — шипит Ёль и вновь пытается добраться до Чон Сока, но Бэкхён успевает вовремя ударить в центр груди, заставив давиться лающим кашлем и вернуться на прежнее место.       — Завали ебало, Гом! — бросает лидер, не повернув головы.       Бэкхёна трясёт, натренированный скулёж фантомно щекочет голосовые связки, напоминает о себе, словно Бён вообще мог о нём забыть. Всё внутри него истошно ревёт, чтобы он отошёл в угол и прилежным щенком встал на колени, ожидая скорого наказания. Он сопротивляется гулу, противится громогласному голосу Плейга. Он заставляет себя оставаться на месте, бешеным взглядом окидывает небольшую кухню, пытаясь придумать хоть что-то, чтобы исправить ситуацию. Однако единственное, что может помочь, — если Чон Сока удастся вывести в коридор и они с Чанёлем окажутся наедине. Дальше Бён несомненно отхватит по лицу, попытавшись успокоить Ёля, но хотя бы Гом этого не увидит и не попытается вновь его задушить. Хотя бы так Пак Чанёль может остаться в живых ещё ненадолго.       — Съеби нахуй! — сквозь зубы бросает Чанёль, то и дело смахивая красную-красную кровь, струящуюся вниз по губам на подбородок и ниже, пачкая тёмно-синюю рубашку. Под кровавыми разводами на шее отчётливо видны следы от чужой руки.       — И ты пасть свою закрой! — В голосе сталь, приказ, требующий ежесекундного исполнения. В голосе едва проглядывающаяся дрожь, ведь взгляд вновь откидывает назад. Взгляд Плейга прожигает и подавляет. Взгляд, которому уставшее, напряжённое тело хочет беспрекословно подчиниться. — Хватит!       Ёль не до конца понимает, кто перед ним. Уже и не помнит, как несколько минут назад жалостливо просил Бэкхёна покончить со спором и снять ошейник. Руки требуют больше крови, чтобы ярость перестала острыми шипами опутывать сердце, чтобы он наконец мог вздохнуть и заземлиться. Чанёль не думает — кулак летит быстрее.       Глухой хлопок, и время замирает. Всё вокруг замирает. Опустившаяся тишина давит по вискам, где и так болезненно взрывается пульс.       Бэкхёна ведёт вправо, и кости обжигает волной резкой боли. Ноет. Сводит. Пульсирует. Толчок в грудь в ответ — Ёль врезается в тумбочку позади с приглушённым стуком и громким вздохом, сорвавшимся с губ.       Бэкхён касается лица и грубо трёт щёку, куда пришёлся удар. На секунду показалось, что Чанёль сломал ему челюсть, но несмотря на острую боль, кости вроде целы. Оторвать взгляд от пола страшно — Бэкхён не уверен, что в состоянии сдержать осевший на языке скулёж, что не опустится перед Плейгом на колени. Он тяжело дышит, концентрируясь на чужих покрытых кровью кистях. Плейговских руках, что не раз были украшены его собственной кровью.       Бён Бэкхён проиграл — он не успел осознать, как близко за последние месяцы смог подобраться к краю.       То ли стон, то ли вздох повисает в воздухе, ставя жирную, финальную точку — Бэкхён не заметил, как позволил скинуть себя с обрыва прямиком в бездну.       Бесполезный. Удар. На колени опустись, мразь! Пальцы на челюсти. Шлепок-пощёчина. Ноги шире, щеночек! Прогнись ниже. Ещё ниже! Удар. Удар. Удар. Стук затылка о стену. Ниже! Ниже! Ниже, блять! Шелест волос. Тихий скулёж. Рот шире раскрой! Ногти скребут по полу. Может, мне рот тебе разрезать? Слёзы. Слёзы. Слёзы. Сколько можно реветь! Жалкий! Мерзкий! Ошибка. Ошибка. Ты просто ебаная ошибка! Ногти скребут по коже. Бетон наощупь прохладный — успокаивает. Соберись, Бэкхён, не смей реветь! Удар. Удар. Кровь на коже. Ты так и останешься моей сучкой! Удар. Запах крови и спирта.       Бэкхён медленно опускается на колени, не поднимая глаз. Кафельный пол плывёт и размывается перед ним — сколько ни моргай, лучше не становится. Череп взрывается от боли, от резких, сильных ударов — Плейг всё продолжает наносить один за другим, выбивая нужную ему реакцию. Рваные, сиплые вдохи становятся всё громче — дышать нечем. Дрожащие пальцы вцепляются в ноги, пытаются пробить ногтями плотную ткань — не выходит. Они поднимаются к шее, но натыкаются на преграду в виде бинтовой повязки, скрывающей утренние следы и татуировку. Он пытается содрать её, продолжая жадно и безуспешно хвататься за ускользающий воздух. Чанёль успевает вовремя, не позволяя сделать этого.       Ёль перехватывает руки Бэкхёна и заводит ему за спину, плотно сжимая запястья на уровне поясницы. Он вжимает лидера в себя, заставляет уткнуться в шею — правая ладонь до неощущаемой боли впивается в волосы на затылке лишь на несколько секунд, следом принимается усиленно поглаживать, словно этим можно хоть как-то успокоить.       Бэкхён едва слышит, как Чанёль зовёт его: собственное имя доносится до слуха как через толщею обжигающе ледяной воды. Срывающийся голос отдаёт чем-то разрушительно тёплым, полным страха и отчаяния. Этот голос не даёт возможности оттолкнуть и уползи в тёмный угол, где его никто не тронет. Это тепло манит к себе, от него веет желанной, но недосягаемой свободой. От этого тепла больно.       «Убей меня. Убей меня. Убей меня».       Запыхавшийся Пинни врывается на кухню, оглушительно хлопая дверью, но ни один из заключённых не обращает на него никакого внимания. Сам надзиратель не замечает ни застывшего Чон Сока и держащего его Минсока, ни крови на полу, ни стойкого металлического запаха, висящего в воздухе. Всё внимание резко сконцентрировалось на Бэкхёне, стоящем на коленях, его дрожащей спине и сведённых руках, обессиленно повисших в крепком захвате. Он слышит уже знакомые приглушённые хрипы, разрывающие мёртвую тишину на кухне. Он видит лишь Чанёля, чьё лицо залито алой кровью: его распухший нос и четкие следы от пальцев на шее, то, как Пак гладит Бэкхёна по голове, не произнося ни слова. Он видит его пронизывающий до костей взгляд исподлобья.       — Чанёль? — тихо произносит Пинни, огибая Чон Сока с Минсоком и приближаясь к стоящим на коленях сокамерникам, и замирает всего в нескольких шагах от них. От чужого взгляда мурашки бегут вдоль позвоночника, и он уже видел его в личном деле умершего Ким Чже Рима. Гом был прав, когда говорил, что у них есть что-то общее.       — Не трогай, — угрожающе шепчет Чанёль, прижимая Бэкхёна ближе к себе, словно кто-то попытается забрать его силой.       — Даже не собирался, Чанёль. — Пинни медленно опускается на корточки, не разрывая зрительный контакт. — У него приступ? Мне позвать Киквана?       — Съебите нахуй отсюда, — гнёт своё парень, прижимаясь виском к голове Бэкхёна. Его трясёт, он с трудом произносит слова из-за сломанного носа и застрявшей глубоко в горле крови. — Я сам разберусь.       Левая ладонь, мокрая от выступившего пота и крови, перехватывает чужие запястья, но не спешит отпускать — на коже проступили алеющие следы от сильных пальцев. Бён дрожит в его объятиях, рвано и шумно дышит в шею. От увиденного вновь ужас наполняет грудь и давит, давит, давит. Так сильно, что Чанёль может почувствовать собственную панику, пузырящуюся в горле вместе с тошнотворной кровью.       — Я… — он запинается. С каждым постепенно затихающим хрипом Бэкхёна лицо Ёля искажается, словно он сейчас заплачет, взгляд медленно теплеет и наполняется болью, — не знаю. Я виноват. Это моя вина.       — Всё хорошо. — Пинни пытается ободряюще улыбнуться, но улыбка выходит кривой и натянутой. — Я понимаю.       — Не понимаешь, — обречённо огрызается в ответ. Дыхание сбивается и подстраивается под шумные вздохи Бэкхёна в его подрагивающих руках. — Я сам ничего не понимаю. Это уже второй раз за сегодня.       — Такой приступ? — Ёль может лишь едва кивнуть, ведь слова застревают в горле окончательно. — Минсок, — Пинни даже не оборачивается, — набери воды в кружку.       Полноватый заключённый с опаской косится на Чон Сока, но всё же отпускает, уверенный, что сейчас мужчина и с места не сдвинется — весь спектр боли и вины пронизывает его лицо вдоль и поперёк, — и быстро подлетает к раковинам у стены. Его руки дрожат, пока он вцепляется во взятую с полки алюминиевую кружку и набирает холодной воды до самых краёв.       Пин Иль пододвигается ближе к Чанёлю и Бэкхёну и осторожно засовывает руку в правый карман лидера.       — Это поможет, — ласково сообщает надзиратель, показывая Ёлю маленькую белую таблетку, зажатую между большим и указательным пальцами.       Глаза Чанёля резко темнеют от злости. В голове мелькает воспоминание, как Бэкхён складировал эти таблетки у себя под подушкой и врал, что не собирается принимать их все за раз. Он убеждён, что тогда легко повёлся на его ложь, но сейчас больше не поведётся. Он не даст его убить. Он никому не позволит забрать его.       — Не поможет! — повышает голос парень, резко отодвигаясь назад, заваливаясь на пятую точку и утягивая за собой Бэкхёна, застывшего неподвижной куклой в его руках. — Он не хочет их принимать.       — Чанёль…       — Не трогай его! Я сам. Я виноват, поэтому я сам.       Пинни обречённо вздыхает, принимая наполненную водой кружку и ставя её недалеко от дрожащего от страха и злости Чанёля. Маленькую таблетку он кладёт на небольшую плоскую часть ручки так, чтобы она не скатилась в итоге на пол.       — Он должен принять её, — строго произносит Пин Иль, с трудом поднимаясь на ноги. Мурашки сковывают тело, так пристально, словно хищник, защищающий добычу, за каждым его движением следит заключённый. — Иначе это будет не последний на сегодня приступ, что ты увидишь.       Чон Сок не упирается, когда Минсок аккуратно кладёт ему руку на плечо, разворачивает и ведёт в выходу. Он до последнего смотрит на Чанёля, истекающего кровью, заметно дрожащего, но всё же с неизвестной ранее бережностью сжимающего Бэкхёна в своих объятиях. На то, как он осторожно отпускает изуродованные отчётливыми следами запястья, что безжизненно опускаются по бокам, и обнимает за талию, продолжая гладить по голове и что-то неразличимо шептать лидеру на ухо. Смотрит до тех пор, пока Пинни не закрывает за ними дверь, скрывая последний взгляд Пака за металлической створкой — потерянный, напуганный взгляд вперемешку с лютой ненавистью, как и у Бэкхёна в тот день, когда Плейг поставил его на колени в душевой у всех на виду. Взгляд, что и по сей день преследует Чон Сока в кошмарах.

***

      Бэкхён медленно приоткрывает глаза и не сразу понимает, почему он лежит головой на правом бедре Чанёля посреди кухни и едва чувствует, как парень перебирает волосы на его затылке.       Кроме них в комнате ни души, и взгляд сразу же цепляется за бурые капли крови на кафельном полу и пустую алюминиевую кружку у самых ног Ёля. Неизвестно, сколько прошло времени с момента, как он вновь не смог сдержаться и провалился на дно, задыхаясь. Он понятия не имеет, что происходило после, пытается выцепить что-то из памяти, но в голове подозрительно пусто. Мысли с трудом концентрируются, едва касаются картинок недавнего прошлого, но растворяются в дымке, будто и не существовали.       Дышать уже легче, но тело тяжёлое и вязкое — Бэкхён с трудом может повернуть голову и встретиться взглядом с Чанёлем, который прислонился спиной и затылком к кухонной тумбочке. Его кожа заметно покраснела, легла тенями будущих синяков на левую скулу и подбородок. Кровь наконец остановилась, и единственным напоминанием о том, что она вообще шла, были въевшиеся в ткань следы. Кожа под левым глазом опухла и приобрела сине-фиолетовый оттенок. Чанёль шумно, сипло дышит через приоткрытые губы, не решаясь вздохнуть распухшим носом. Взгляд усталый и сломленный, но хотя бы в нём больше нет той ярости, что умудрилась за несколько минут толкнуть Бэкхёна прямиком в бездну.       Парень ласково касается щеки, и большой палец скользит по скуле, едва надавливая. Не жалеет, но пронзает насквозь виной. Теплота едва ощущается — она притупилась таблеткой, что ему, видимо, насильно впихнули в глотку, лишь бы успокоился.       Когда Бэкхён открывает рот, горло дерёт, и наружу выходит сдавленный вздох и тихое «Ёль». Хочет задать вопрос, но мысли не могут зацепиться за нужные слова — безумно хочется закрыть глаза и заснуть. Сделать вид, словно ничего этого не было, будто он не показал ту жалкую версию настоящего себя, что пытался скрывать всё это время.       Чанёль должен его ненавидеть. Сейчас уже точно, целиком и полностью: так будет проще. Но почему же он смотрит на него так?       Бэкхён ведь не жертва. Всё ещё жертва. Он устал сопротивляться и бороться за жизнь, что давно ему не принадлежит.       Лидер закрывает глаза, и большой палец касается самого уголка, собирает неконтролируемо выступившие слёзы. Тепло. Приглушённое, притупленное, словно личный огонь усталого мотылька со сломанными, перебитыми крыльями находится где-то далеко. Нет сил подобраться ближе. Нельзя приближаться.       Чанёлю нельзя — приближение равноценно смерти.       Бэкхёну нельзя — себя уже не жалко, но вот Ёль…       — Ты как? — тихо произносит парень. Голос тоже кажется далёким, хотя он совсем рядом. Можно ведь открыть глаза и убедиться, что не надумал, ему это не снится. Сил только нет. Хочется спать, пока есть такая возможность, пока мрачные картинки прошлого не превратились в давно знакомый кинофильм о боли. Фильм, что он никогда не сможет выключить.       — Не… — Бэкхён с трудом выдавливает из себя слова, — знаю. — Сдаётся, признаёт поражение, дальше падать некуда: Ёль увидел его настоящего, как и хотел.       — Что вообще это было?       Что-то привычное и до ломающихся костей знакомое. Что-то с запахом плавящейся кожи и крови. Что-то на сломленном и разбитом, смешанном с бесполезным скулежом побитого щенка. Что-то понимаемое и принимаемое как данность.       — Подарок на прощание. — Бэкхён с трудом усмехается, но вот Чанёлю не смешно: его тело ощутимо вздрагивает. — Ты же хотел узнать правду, увидеть мою истинную натуру.       Собственное имя тоже кажется чем-то далёким, сказанным на сломленном выдохе. Бэкхён не открывает глаза, но кожей чувствует, что взгляд у Ёля тот самый, ненавистный, второй. Печаль и жалость просачиваются внутрь, оседают глубоко в лёгких, но недостаточно, чтобы вновь потерять возможность дышать.       — Это то, во что меня превратили восемь лет назад.       Тишина печальным звоном отзывается в ушах. Она нервирует, но хотя бы не бросает лицом в тревожность — Бэкхён может лишь усмехнуться ещё раз. Думает, хватит ли у Чанёля сил добить его окончательно. Не сейчас, но в ближайшее время. Он устал.       Тишина тянется удушающей вечностью — если бы не таблетка, то Бэкхён бы задохнулся. Боже, как же он устал.       — Скажи мне правду, — произносит Чанёль несколько минут — или же десятки минут — спустя. — Кто такой Плейг?       Тепло ладони проникает через кожу, не давая провалиться. Или же дело в таблетке. Или в усталости. Или всё же в Ёле.       Губы Бэкхёна растягиваются в слабой улыбке, кривой и вымученной, и тихий голос кажется чем-то чужим, инородным, а не его собственным:       — Плейг…       Не человек, а вещь с чужим именем, вырезанным на коже в память и наказание, чья-то собственность, щенок с тугим ошейником вокруг горла. Два года уже не живёт — существует, потеряв границу между предыдущим днём, сегодняшним и будущим. Всё по инерции, давно выученному сценарию и команде. Уже не страшно. Уже не больно. Бэкхён понятия не имеет, чувствует ли он уже хоть что-то, кроме оглушающего ничего, что расползается всё дальше по телу и забивается в каждую клеточку, пульсирует.       Ледяные пальцы вновь тянутся к запястью, к шрамам, скрываемым за длинными рукавами тюремной рубашки. Они пробираются под край ткани, и обломанные ногти впиваются в изуродованную кожу. Сильнее, жёстче, глубже, всё ещё лелея в душе небольшую надежду разорвать каждую линию на части и алым потоком пустить кровь. Всего лишь глупое желание глупого Бён Бэкхёна продолжать бороться и вырвать свободу зубами. Даже если так. Даже если придётся умереть. Лучше бы сдался давно, но не сдаётся, а пытается вернуть себе контроль: над собственной жизнью, телом, сознанием, что насквозь пронизаны гнилыми воспоминаниями о Чже Риме и с каждым днём прожигаемые всё глубже.       Сложно дышать — Бэкхён приоткрывает губы, но легче не становится. Поперёк горла что-то застряло. Что-то мерзкое, липкое, отдающее горечью на язык. Сложно сидеть ровно — пол под ногами немного качается и расплывается перед глазами. Пульсирующая, но уже не такая сильная боль накатывает волнами, не давая забыть, как вчера днём его приложили головой об пол из-за попытки вырваться. Бесполезном и безумно глупом желании глупого Бён Бэкхёна отвоевать ту мельчайшую часть него, которой ещё не коснулись чужие руки. Часть, что всё ещё его собственная, наполненная единственным родным воспоминанием, как много лет назад мама сидела на его кровати, насколько тёплой была её ладонь, когда она гладила его по голове, прогоняя кошмар. Ни внешности, ни голоса — бесформенное нечто, ведь Бэкхён был слишком мал, когда видел маму в последний раз. Осталось только ощущение тепла, приправленное непонятной горечью.       Чже Рим сотрёт и его. В один из дней доберётся и разорвёт на части, наслаждаясь каждой секундой как и последние два года, и у Бэкхёна действительно ничего больше не останется. Ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Безжизненное тело, послушно выполняющее приказы хозяина. Пустая оболочка, до самых костей изуродованная невидимыми следами долгого и мучительного подавления и десятками шрамов, кричащих о принадлежности монстру.       Ногти глубже впиваются в кривые выпуклые полосы над венами, только кровь не идёт. Шрамы успели достаточно затянуться, чтобы получилось. Но у глупого Бён Бэкхёна хоть когда-нибудь получалось? Хоть что-нибудь? Что-то кроме скулежа и правильной позиции, когда Чже Рим наваливается на него со спины? Что-то кроме жалких и бесполезных попыток цепляться за уже не принадлежащую ему жизнь?       На затылок опускается тяжёлая, массивная ладонь — Бэкхён едва давит невнятный звук, рвущийся из горла. Ощущение на языке всё сильнее, словно его действительно сейчас вырвет. Голову удаётся повернуть с трудом, но Чже Рим помогает, впиваясь пальцами в подбородок и резко дёргая влево, пока их взгляды не встречаются.       Сколько раз за последние два года Бэкхён видел эту кривую ухмылку, полную удовольствия? Медленно, но его план работает — сокамерник ломается и разваливается на уродливые кусочки, которые больше уже не собрать. Сколько раз за последние два года он видел животный блеск в его раскосых чёрных глазах? Это удовлетворение, что даже после всего, через что его пропустили, Бэкхён продолжает смотреть на Чже Рима с ненавистью и вызовом. Устал. Нет смысла. Никто не поможет. Ничто не поможет. Но продолжает смотреть, словно не отхватит за такой взгляд, как только они вновь окажутся заперты в тесной коробке наедине друг с другом. Словно не знает, что именно это Чже Риму и нравится, завораживает и притягивает, подпитывая безумную гонку хищника и жертвы.       Пальцы на подбородке обжигают и давят, каждая чёртова линия на подушечках словно отпечатывается на коже, въедается глубже. Бэкхёну едва хватает сил мотнуть головой, попытавшись скинуть руку со своего лица. Он вроде бы делает это — только пальцы не уходят, Чже Рим даже не шелохнулся, оставаясь сидящим перед ним на корточках.       — Ты должен поесть, — с псевдо-ласковой интонацией произносит лидер. Он давит на острый подбородок, пытаясь его открыть, но Бэкхён до ноющей, колкой боли стиснул зубы. Знает, что если откроет, то не факт, что в горло пройдёт именно еда. Вчера он засовывал внутрь совсем не еду. — Трахать труп мне не хочется.       С губ срывается бесконтрольный смешок, за который он сразу же получает звонкую пощёчину: слишком громкий щенок, так и не усвоивший, что разрешено лишь скулить. Только смех не останавливается, превращается в грудной кашель, глушимый плотно сомкнутыми, разбитыми губами — горькая желчь бурлит глубоко в глотке. Смешно от мысли, что будь он трупом, Чже Рим бы оставил его в покое. Пиздит, как дышит.       Монстр не наигрался. Он никогда не наиграется.       Чже Рим зажимает Бэкхёну рот и нос рукой, пытаясь заглушить. Тёмный, почти чёрный взгляд впивается в кожу, пронзает колкой болью кости, привычно сковывает тело страхом. Он ощутимо скользит вдоль позвоночника от самого копчика до шеи, где каждая буква его имени горит как в тот день, когда Чже Рим вырезал их, смакуя скулёж и упиваясь чужими слезами. Страх напоминает его язык и зубы на загривке, тяжёлое дыхание. Он усиленно и размашисто бьёт по прогнившим от боли лёгким, заставляя задыхаться. Пол под ногами ходит ходуном, в глазах начинают мерцать ослепительно-белые круги.       Бэкхён ногтями и пальцами впивается в правое предплечье Чже Рима чуть ниже локтя. Давит. Давит. Сильнее. Глупые попытки глупого щенка спастись и начать дышать. Бесполезные попытки — но, нет, ладонь лидера отпускает его лицо, чтобы отвесить ещё одну унизительную пощёчину.       Дышать. Невозможно. Сколько ни хватай воздух губами.       Чже Рим заметно морщится и взмахивает рукой, пытаясь скинуть цепкую, железную хватку на своём предплечье — оно отчего-то трясётся под пальцами. Он замахивается левой, чтобы оттолкнуть Бэкхёна, но тело двигается само — кулак прилетает в центр его горла, костяшки отскакивают от кожи и кадыка, как резиновый мяч об стену.       Лидер заваливается назад и заходится лающим кашлем. Он растирает шею, словно это может помочь. Знает же, что бесполезно: столько раз он душил Бэкхёна в камере, вжимал в бетонный пол до трещащих костей, видел его жалкие попытки цепляться за всё, что угодно, пытаясь уползти. Он прекрасно слышал его хрипы, скрип ногтей о кожу, словно удастся пробить горло и вдохнуть поглубже. Пришло время почувствовать на своей шкуре, какого это.       Бэкхён рвётся вперёд, вцепляется Чже Риму в волосы и резко тянет вперёд, пока его лоб не встречается с краем тюремной скамьи в столовой. Глухой удар бьёт его в самый центр груди, едва не откидывает назад — приходится изо всех оставшихся сил впиться в жёсткие тёмные пряди и потянуть ещё раз. Резче. Сильнее.       «Ненавижу» пестрит алыми буквами на угольно-чёрном фоне. Скапливается слово над словом, наслаивается, превращаясь в кровь, расцветающую ярким пятном на тюремной скамье.       В гробовом молчании, повисшем в столовой, слышно, как череп безумного лидера встречается со скамьёй ещё раз. Ещё один. Ещё сильнее. Каждому удару вторят рваные, жалобные хрипы, неконтролируемо утекающие с разбитых губ Бэкхёна. В симфонию вплетаются всхлипы — от чудовищного страха давно сдерживаемые слёзы нельзя заглушить.       Бэкхён в последний раз ударяет Чже Рима о скамью и с трудом разжимает пальцы — тело грузно падает назад. Звук соприкосновения затылка с полом болью отдаёт по вискам. Давит. Душит. Ладони истерично дрожат, выпуклые шрамы на правом запястье украшены чужой тёплой кровью. Жжётся. Разъедает. Бён пытается стереть её, не понимая, что лишь размазывает больше. Всхлипывает и трёт, не замечая, что ногти впиваются в кожу до алых полос.       — Ебаный щенок, — срывающийся на конце каждого слова хрип заставляет замереть, умереть на месте от низкой и угрожающей интонации.       Чже Рим, распластавшийся на полу, кашляет и с трудом пытается перевернуться на бок. Взгляд полон бездонной ярости и агонии, азарта. Взгляд, что привычно посылает скулёж вверх по горлу. Надо подчиниться. Не убежит. Бэкхён больше не убежит. На его губах, растянутых в довольной, хищной улыбке, пузырится кровь, словно лидер знает, что обязательно выберется из этой ситуации — он предвкушает с каким наслаждением будет ломать кость за костью за каждый нанесённый удар.       «Он убьёт меня. Теперь он точно меня убьёт».       С трудом Бэкхёну удаётся забраться на массивное тело. Ноги пережимают рёбра, как когда-то Чже Рим сжимал его, чтобы лежал смирно и не двигался, пока лезвие скользит по коже. Первый удар с кулака болью кусает костяшки. Он, как и восемь последующих, не такой сильный как хотелось бы, ведь Плейг смеётся. Кашляет и смеётся, пытаясь поднять руки и столкнуть переполненное удушающим страхом и напряжением тело.       На пересохших губах ощущается солёная кровь, яд, что пробирается на язык, проскальзывает внутрь, чтобы отпечататься в самый последний раз.       — Ты так и останешься сучкой, — с трудом выдавливает Чже Рим, получая хаотичные удары по лицу. — Моей сучкой.       Бэкхён сцепляет покрытые кровью руки в замок и наносит резкий удар сверху-вниз. По глазам, чтобы больше не видеть этот собственнический взгляд, пробивающий его рёбра с тихим хрустом. По носу, что не раз касался его уха, опаляя мерзким обжигающим дыханием. По губам, шепчущим едкую ложь или ненавистное имя, выжженое на задней стенке черепа. Сверху-вниз. Сверху-вниз. Сильнее. Ещё сильнее. Даже если ноют мышцы. Даже если больно. Только чтобы забрал всё, в чём утопил, обратно. Лишь бы заткнулся.       Бэкхён вздрагивает каждый раз, слыша хруст и хлюпанье крови — кажется, будто его собственные кости лопаются с каждым ударом. Глубоко в глотке растёт истошный, нечеловеческий крик. Крик загнанного животного, израненного, терзаемого столько лет ежедневными издевательствами. Но стоит открыть рот — смех вперемешку с рыданиями.       Бэкхён устал.       Боже, как же он устал.       — Ты принадлежишь мне… — задыхаясь, с улыбкой произносит Чже Рим. Его рука поднимается вверх, пытаясь коснуться влажной от слёз, алеющей щеки, но в итоге мажет, оставляет кровавые следы на крае собственного имени на чужой коже и ошейнике. Запечатляет последнее прикосновение к своей собственности, самой бесценной добыче, что у него была.       Бэкхён отпихивает его руку и вновь бьёт, как молотом. Последним молотом правосудия, разбивающим замки его клетки, отделяющей от свободы.        Тогда он еще не знал, что эта свобода никогда не окажется достижимой.       — Он монстр, Ёль, — шепчет Бэкхён, выныривая из самого последнего воспоминания о Плейге. Лучшем подарке, что он оставил ему на прощание. — Монстр, что никогда не уйдёт.

Победителей не судят, проигравшим буду я Один из нас не сможет оборвать всё с прошлым Вероятность — просто ложь, ведь снова проиграю я