The Prison

      Каждый тягучий удар сердцебиения скапливается в глотке крепким комом. Пробил бы кожу, вырвавшись наружу сдавленным криком, но сдерживается удавкой, что плотно стискивает тонкую шею. Не тело, а разорванное на части полотно усталости и тревоги — кости болезненно ноют от каждого шага по длинному светло-серому коридору.       За годы, проведённые в тюрьме, Бэкхён привык к тонкой прохладе наручников, опутывающих запястья каждый раз, когда возникает скребущееся по рёбрам желание отправиться в колумбарий и убедиться, что всё — лишь плод больного сознания. Однако сейчас привычные наручники заменены на более крепкие, соединённые тонкой, но прочной цепью с металлическими браслетами вокруг его лодыжек. Каждое движение отзывается громогласным позвякиванием цепи, что разносится по пустому коридору в унисон с мягкими, приглушёнными шагами.       Бэкхён никогда раньше не был закован настолько сильно: это удел тех, к кому на свидания приходят близкие. Но к нему же не приходят. Некому. Тот, кого он звал отцом, уже десять лет гниёт в земле, похороненный с особыми почестями. С трудом можно вспомнить хоть одного друга: сам отталкивал людей от себя, ведь стоит только привязаться — есть шанс, что они узнают о секретах, наглухо запертых в их доме. Мама… Бэкхён не помнит её лица, а голос едва уловим посреди руин его памяти. Её имя вроде вертится на языке, но никак не может найти выход наружу — всего лишь жалкий выдох через приоткрытые губы.       Возможно, она давно мертва. За столько лет Бэкхён прокрутил этот вариант в голове миллионы раз: проломленный череп, переломанные кости, изуродованное до неузнаваемости лицо в попытке стереть проявление страха, остекленевший взгляд, худое избитое тело, что заливает тёмной кровью пол в гостиной. Вряд ли отец позволил бы ей уйти — избавиться от тела не составило бы труда. Вряд ли она смогла бы сбежать — он обещал переломать ноги Бэкхёну, если он только попробует. Да и думать, что её больше нет, легче, чем принять тот факт, что она всё знала и решила оставить своего ребёнка в том доме наедине с монстром.       Поэтому Бэкхён не понимает, почему Пинни увёл его из камеры со словами, что к нему пришёл посетитель, а названное имя показалось незнакомым и чужим. Почему взгляд Чанёля, что так и остался сидеть на полу у перегородки, сквозил виной и болью? Почему последнее прикосновение его пальцев к ладони обожгло совсем не теплом, а колким холодом, как укусом? Почему он едва слышным шёпотом извинился? Почему он выглядел так, будто они никогда больше не увидятся?       Тревога растёт до размера собственных кулаков, что когда-то молотом ярости опускались на лицо Чже Рима. Бьёт остро и резко, простреливая уставшее напряжённое тело насквозь, оставляя в самом центре груди зияющую дыру с оборванными краями. Бьёт ритмичной пульсацией прямо по затылку, едва дав возможность вздохнуть и не захлебнуться застрявшим в горле криком отчаяния.       Хочется прикоснуться к шее — пройтись кончиками пальцев по изуродованной татуировкой и шрамами коже, вдавить плотную ленту ошейника глубже, чтобы остались новые следы. Однако путы плотно сходятся на запястьях, мешая поднять руки выше живота — Бэкхён снова и снова скребёт ногтем по коже на левой ладони. Сильнее, резче, оставляя слабые белые полосы, что растекаются в бледно-розовое зудящее полотно у основания большого пальца.       Бэкхён вместе с Пинни останавливаются у узкой металлической двери c прямоугольным окном в самом центре и небольшой табличкой «Краткосрочные свидания». Надзиратель прикладывает карточку доступа к сенсорной панели у двери, и раздаётся тихий щелчок автоматически отпираемого замка.       Бён старается успокоиться и не думать о том, что его ждёт по ту сторону в комнате для свиданий, не делать поспешных выводов, что последние несколько дней Чанёль просто притворялся сломленным и уставшим от всего этого дерьма, продолжая слепо следовать плану Тайги, что Пинни не настолько хороший, чтобы не предать его. Старается гнать от себя такие мысли, что никак не хотят уходить, а лишь сильнее наводняют пульсирующую от тревоги голову. Пытается — рука вновь дёргается вверх, в попытке достать до шеи, лишь бы избавиться от кома, стоящего поперёк горла, но путы не дают и приходится вновь сцепить пальцы в замок на уровне живота. Пытается — кажется, что его прерывистое дыхание слышно по всему коридору. Пытается — ноготь глубже входит в кожу, жаль, что не может пробить её до крови.       Дверь отворяется с едва слышным скрипом. Пинни жестом приказывает Бэкхёну проходить, и лидер осторожно, словно ожидая удара в любой момент, оказывается в маленькой светлой комнате, разделенной на две части прочной перегородкой, верхняя половина которой состоит из толстого плексигласа. От стены до стены вдоль перегородки тянется длинный белый стол с одним-единственным стулом в самом центре.       Бэкхён едва переставляет ноги, когда подходит ближе к столу — скрип металлических ножек отодвигаемого стула по бетонному полу разрывает искрящуюся, напряжённую тишину. Замирает, не хочет садиться — всматривается в сиденье, словно за секунду на нём появятся острые, но пока невидимые шипы, что пронзят ноги и не позволят больше подняться.       Надо бежать.       Мысль упрямо бьётся, отдавая тихим пищащим звоном в ушах вперемешку с глухими ударами поглощённого тревогой сердца. Она кружится и пульсирует где-то внутри, отчего мышцы напрягаются, и тонкие голубые вены пробиваются сквозь кожу на кистях. Она ледяными мурашками скользит вдоль позвоночника, заставляя заметно содрогнуться. Это сигнал — тот самый забитый за долгие месяцы крик, в итоге превратившийся в послушный скулёж.       Нужно выбираться.       Лёгкой дымкой перед глазами опускается пелена, сотканная из прошлых воспоминаний: он, скованный наручниками, оказывается в пустующей камере и где-то за спиной слышна злобная усмешка Ёнмина, с нетерпением ожидающего расплаты за полученные удары; он, удерживаемый сильными пальцами Чже Рима чуть выше локтя, в небольшой пристройке между блоками, видит Цзи Язя, развалившегося на одной из покосившихся тумбочек, замершего у стены Чжунхона с абсолютно нечитаемым, отстранённым выражением лица и Тайгу, прокручивающего в руках небольшой ножик. Видит себя, пригвождённого к стенке Чанёлем, который пытается стащить с него штаны и не слышит, как Бэкхён умоляет его остановиться. Да и разве кто-то когда-то слушал? Себя, избитого, истекающего кровью на полу в камере, и низкий голос Чже Рима у самого уха, когда он наваливается сверху и за шею вжимает его в бетон.       Нужно…       Бэкхён с трудом заставляет себя сесть на стул, впившись взглядом в ровную белую поверхность стола. Едва дышит. С трудом давится желанием обернуться и убедиться, что кроме них в комнате больше никого нет. Борется с настойчивым криком в голове, призывающим оттолкнуть надзирателя и побежать. Неважно куда, не имеет значения как, плевать, если всё же не сможет скрыться. Главное, чтобы подальше отсюда, ведь стены ощутимо сжимаются вокруг, словно готовые раздробить на части то, что осталось от его жалкого тела. Он выбирает остаться, надеясь, что бетонная коробка всё же захлопнется со всех сторон, и кошмар наконец закончится.       Быстрый взгляд вправо — Пинни опускается на одно колено совсем рядом и какое-то время возится с карабином на цепи, чтобы отстегнуть её от наручников, продеть через небольшой выступ под столом и вернуть на прежнее место. Дёргает за цепь несколько раз, проверяя, что она не оторвётся. Поднимает на него расслабленный взгляд и дарит лёгкую полуулыбку, словно прекрасно может считать тревожность на его лице и пытается успокоить.       Он даже не боится, что Бэкхён может ударить его — лучше бы боялся. Не знает, сколько сил прикладывает лидер, чтобы не схватиться за чужие короткие тёмные волосы и не приложить лбом о край столешницы. Даже если Пинни ничего не сделал — не сделает. Даже если того требуют правила — он не причинит зла. Даже если Бэкхён не должен нарушать собственноручно установленные правила — с приходом Чанёля это будет не первый раз и точно не последний.       Поднявшись, Пин Иль помогает пододвинуться ближе к краю стола, подталкивая стул, а затем осторожно произносит:       — Его придётся снять, Бэкхён.       С губ слетает слабый смешок. Почему все так хотят снять с него достойную его вещь? Почему никак не поймут, что это спасение? Пока ещё способ дышать, ведь ситуация с Чанёлем окончательно разбила его жалкий кокон из стекла, выпустив наружу того Бэкхёна, что относительно послушно играл роль щенка на привязи у ног хозяина. Почему до них никак не дойдёт, что, может, так его наконец оставят в покое? Почему они не слышат, как истошно орёт давно подохший Чже Рим в его голове, требуя соблюдения старых правил?       Когда-нибудь он снова заглохнет до того уровня, чтобы зуд от отсутствия ошейника можно было игнорировать, но пока эта вещь ему необходима. Он её заслужил за каждый проёб, совершённый по собственной глупости. Это его наказание и попытка искупления. Это то, что поможет ему окровавленными, израненными руками вновь возвести стены вокруг себя, пока не стало ещё хуже.       Хотя куда ещё хуже?       Лидер медлит, едва заметно покусывая щёку изнутри, и наконец задирает подбородок выше. Он даже задерживает дыхание, когда Пинни аккуратно, чтобы не касаться, расстёгивает ошейник и стягивает его с шеи. Кожа чешется от желания впиться в неё ногтями и драть, драть, драть изо всех сил, ведь на ней ощущаются призрачные прикосновения Чанёля поверх выжженых когда-то в прошлом пальцев Чже Рима.       — Он побудет у меня, пока вы тут не закончите. — В ответ Бён кивает, переводя взгляд на собственные ладони, подрагивающие, плотно прижатые к столу. — И если захочешь уйти раньше, просто обернись и кивни — я буду за дверью.       — Хорошо, — с трудом выдавливает Бэкхён.       Он не слышит шагов надзирателя или звука захлопывающейся за ним двери — в ушах болезненно звенит. Тонкие пальцы, дрожащие и усеянные ниточками вздувшихся голубых вен, вжимаются в прохладную столешницу в попытке успокоиться и заземлиться. Едва ощутимо покалывает натянувшаяся на разбитых костяшках кожа, когда Бэкхён скользит побелевшими от напряжения подушечками по поверхности. Пытается впиться в неё ногтями, сломать уже по привычке, до крови и мяса, ведь зудящая, колкая боль поможет отвлечься от того, как сердце тугими толчками бьётся о рёбра — не хочет, но ненавистно работает на автопилоте.       Ничего не выходит.       Стены давят с каждой секундой всё сильнее. Бэкхён чувствует, как они сужаются вокруг него, одиноко сидящего в комнате, пропитанной едкой тревогой. Приоткрывает губы в попытке вздохнуть, но тугой ком плотно засел в горле, словно пряжка ошейника всё ещё сидит ровно на кадыке.       Он поднимает взгляд на толстое стекло, на котором идеально ровной спиралью растянулись десятки круглых отверстий, чтобы заключённый и его посетитель могли хоть как-то услышать друг друга. Часть комнаты по ту сторону пуста, является точной копией той, в которой находится сам Бэкхён. С одной лишь разницей — там свобода. Через дверь слева можно выбраться в длинный коридор, что в конечном итоге позволит человеку выйти за пределы удушающих стен и сделать вид, будто этого места не существует. Свобода, которую он никогда не сможет обрести. Свобода, которую он никогда не сможет прочувствовать в полной мере, если всё же получится выбраться за пределы тюремных стен. Свобода, которой он не достоин.       Бэкхён трёт ладони — фантомная кровь убитых им людей застилает кожу. Скольких ещё придётся убить или покалечить, чтобы уберечь Ёля, Чон Сока, Ухёна, Гын Пёка, Пинни, Киквана или спасти самого себя? Кровавая борьба за спокойную жизнь когда-нибудь закончится или тюрьма наконец стала его личным кругом Ада, где он вынужден совершать ненавистное из раза в раз в качестве наказания за самое первое убийство? Станет ли искуплением его собственная смерть, если он давно готов принять эту участь? Принесёт ли она свободу другим, кто хоть немного связан с ним?       Или это никогда не закончится?       Призрачная рука скользит по его плечу, груди и выше, до самой шеи. Нет нужды оборачиваться, ведь его прикосновения Бэкхён никогда не сможет стереть со своего тела, никогда не найдёт способа выжечь воспоминания, плотно впитавшиеся в каждую клеточку. Он ненастоящий, но широкая ладонь, схватившая поперёк горла, ощущается слишком реальной — кожа податливой волной сжимается под его пальцами. От его дыхания у самого уха мурашки скользят по напряжённой спине — Бэкхён расправляет плечи, пытаясь отодвинуться как можно дальше, но пальцы сходятся на шее сильнее. Они тянут и мнут, заставляя поднять голову и посмотреть на то, что происходит на той стороне, где навсегда останется недоступная для него свобода.       У меня для тебя подарок, щеночек.       Бэкхён неосознанно вздрагивает, замечая, что напротив сидит неизвестная женщина. Худое тело плотно обтянуто чёрной водолазкой с высоким горлом, идеально ровная спина. Тёмные волосы до плеч едва тронуты сединой, но морщинки на лбу и в уголках глаз выдают её возраст. На чуть полных губах едва заметная полуулыбка, но отдающая отрешённостью и холодом. Её тёмно-карие глаза кажутся пустыми и усталыми, как отражение его собственных.       — Здравствуй, Бэкхён-а.       Парень до боли прикусывает нижнюю губу изнутри, пытаясь сдержать то, как предательски она дрожит. Если бы мог — отвернулся, но Чже Рим за его спиной всё ещё рядом, крепко впился в шею, не давая сдвинуться ни на сантиметр. Заставляет жадно изучать каждую, даже мелкую черту её лица. Замечает небольшую родинку над верхней губой и ещё одну — на правой щеке. Кажется, будто смотрит в собственные глаза: та же форма, тот же цвет. Даже нос такой же, словно Бэкхён при рождении решил перенять себе каждый изгиб её лица, каждую незначительную часть.       Почему?       Бэкхён открывает рот, чтобы озвучить резко загоревшийся в голове вопрос, но тут же закрывает — слова не идут. Может лишь шумно — оглушительно, пронзительно, сломлено — выдохнуть, на что получает очередную усталую, наигранно-ласковую полуулыбку. Ладони скользят по поверхности стола, всё ближе к стеклянной перегородке, чтобы прикоснуться, почувствовать, убедиться, что она реальна. Здесь. Жива. Пришла. К нему. Почему? Он успел забыть её лицо, но голос вряд ли получится навсегда стереть из памяти — даже тихим он отзовётся в душе, как едва слышный звон колокольчика, что оглушительным эхом разнесётся по выжженным руинам. Выглядит здоровой. Уставшей. Надо прикоснуться. Позвольте прикоснуться. Хоть немного. Чуть-чуть. Самую малость.       Глухо звенит цепь, а ладони замирают в нескольких сантиметрах от перегородки. Почему? Как знак, чтобы не зазнавался, контролировал себя, ведь там — свобода, а он в другом месте, откуда нет выхода. Да и не достоин. Никак. Не за что. Никогда. Не такими руками, залитыми кровью стольких людей.       — Как ты? — срывается с губ совершенно другое, и Бэкхёну позволяют низко опустить подбородок. Он ведь не отворачивается — продолжает смотреть, стараясь выжечь каждую её черту на память, не пытается сбежать — значит можно. Чже Рим позволит своему щеночку такую вольность. Разве что пододвинет стул ближе, чтобы острый край стола до боли впился в живот и не было ни одной возможности на трусливый побег.       — Всё хорошо, уже всё хорошо, — голос затихает, но Бэкхён хочет узнать больше. Всё, что угодно, лишь бы она говорила. Рассказала. Призналась. Ответила на тот самый вопрос, что столько лет не даёт ему покоя. — А у тебя как тут дела?       Вопрос звучит пустым и неискренним, как простая вежливость, не более. Он медленно проникает в грудную клетку, как лезвие. Отдаёт холодом, что пускает по телу очередную порцию мурашек. Почему? Он тихим жжением отзывается в выпуклых шрамах, раскиданных по его телу, в когда-то сломанных костях, в тысячи следов от рук Чже Рима, Цзи Яня, Тайги, Ёнмина, Чанёля. В следах кулаков, оставшихся ещё от отца.       Цепь вновь глухо звенит, когда Бэкхён неосознанно тянет ладони вверх, пытаясь прикоснуться к клейму, спрятанном под уродливой татуировкой на шее. Поздно понимает, что не сможет. Возвращает руки на стол, но всё же накрывает правое запястье ладонью, проверяя, что рукав не задрался и не явил на свет шрамы собственной слабости. Наконец отводит взгляд в сторону — стыдно. Боже, как же ему стыдно, ведь кажется, что её пристальный, внимательный взгляд видит каждую вырезанную букву под слоями чёрной краски, одеждой, даже глубже — следы, что глубоко въелись в плоть и кости без возможности избавиться от них.       — Хорошо, — отвечает Бэкхён тихо, но по кивку женщины понимает, что она всё же услышала его.       Хорошо, потому что отец больше не поднимет на него руку. Хорошо, ведь он убил Чже Рима, который протащил его через Ад. Хорошо — надо только добраться до оставшихся ублюдков, которые втянули во всё Ёля из-за его, Бэкхёна, необдуманного решения. Хорошо, потому что он сгниёт в тюрьме за каждый неверный шаг. Хорошо, потому что она пришла к нему. Она помнит о нём. Не забывала. Не забудет. Даже если Бэкхён такой. Даже если он не достоин видеть её, слышать, дышать тем же воздухом, пусть и через небольшие круглые отверстия в прозрачной перегородке.       — Рада это слышать.       Ложь. Почему она не чувствует, как Бэкхён нагло лжёт ей, не имея сил посмотреть в глаза?       Ужасно — сколько раз отец швырял его о стены, избивал, пинал в живот или по рёбрам, как будто он в чём-то провинился? Отвратительно — сколько раз Чже Рим заставлял его, вжимая в бетонный пол в камере? Сколько раз он рвал его, ломал кости, оставлял шрам за шрамом, долбился в глотку, наплевав на то, что Бэкхён рыдал, скулил и задыхался? Хуже не бывает — сколько раз его тупость приводила к чьим-либо травмам или смерти? Она готова будет узнать, через что пропустили Ёля и что пообещали? Просто невыносимо — сколько таблеток ему скормили в попытках успокоить, превратить в ходячую куклу, что наконец бросит попытки расстаться со своей никчёмной жизнью? Больно — сколько раз Бэкхён мечтал вновь встретиться с ней? Не таким. Не сейчас. Не после всех этих лет. Он больше не тот мальчик, которого она оставила в том доме. Он другой — мерзкий, запятнанный, сломленный. Не живой.       — Не ожидала только, что когда-нибудь увижу тебя с татуировкой.       Бэкхён сильнее впивается в запястье, ведь шрамы ноют всё сильнее. Он вновь поднимает на неё глаза, но снова не находит сил сказать правду. Что не хотел. Никогда не думал. Что это вынужденная мера, лишь бы скрыть имя его хозяина, изрезанное вдоль и поперёк в попытке содрать с шеи. Лучше уж так, чем все будут видеть его, вспоминать, понимать. Жалеть. Бэкхён не хочет, чтобы его жалели. Кого угодно, но только не его.       — Ты всё ещё живёшь в Корее? — Слова выходят с трудом. Очередная жалкая попытка сбежать, переводя тему, прежде чем его вновь накроют воспоминания и он начнёт, как обезумевшая псина, пытаться вырваться, переломав либо цепь, либо крепление под столом.       — Нет, теперь я далеко отсюда.       Лёгким, изящным движением она поправляет тёмные волосы, лишь на секунду показав бледный выпуклый шрам, уродливой кривой растянувшийся на её лбу с левой стороны — у Бэкхёна перехватывает дыхание, и волна острой боли простреливает кости.       Он бил её. Он должен был избивать её так сильно, чтобы у неё была причина сбежать, бросив всё. Она должна была оказаться на грани смерти, чтобы оставить его наедине с отцом. Только так Бэкхён сможет… понять, убедиться, что его поступок был правильным. Только так он сможет простить.       — Но я всегда хотела узнать…       Ладони снова тянутся к перегородке, словно живут своей собственной жизнью. Если она погладит его по волосам, как делала в далёком детстве, то, может, кошмар уже закончится? Может, он больше не будет чувствовать удушающей боли? Может, каждое ядовитое воспоминание, въевшееся в кожу и отпечатавшееся на изорванном, с трудом собранном по кусам сердце, наконец отпустит? Может, она поможет ему в последний раз? Всего лишь одну-единственную вольность. Последнее желание — он больше ничего и никогда у неё не попросит. Понимает, что не имеет права. Понимает, но…       Впервые за весь разговор женщина опускает взгляд вниз, собираясь с силами — в ушах вновь пронзительно звенит, как его крик, как его стон боли, как тот самый скулёж, что Чже Рим усиленно вдалбливал ему в голову. Настолько резкий, что Бэкхён не может не поморщиться.       — Почему ты убил его?       Дрожащие пальцы резко замирают, так и не дотянувшись и не дав цепи привычным гулом разлететься по комнате. Они не могли не остановиться, когда она так на него посмотрела, подняв глаза.       Холод лёгким полотном скользит вверх по телу и упирается в призрачную ладонь Чже Рима, которая всё сжимает его горло. Лучше бы сжал сильнее, прорвал кожу, вырвал гортань и позволил захлебнуться кровью. Всё, что угодно, лишь бы не видеть этот её взгляд. Непонимание. Осуждение. Печаль. Как идеальное отражение его собственного, когда он впервые посмотрел на себя в зеркало после взрыва на вокзале.       Очередная острая, режущая боль ослепляет — Бэкхён отворачивается, моргает, едва дышит через приоткрытые губы. Не хочет плакать, но слёзы опустились пеленой, размыв всё вокруг. Как объяснить ей — да и стоит ли, — когда она так на него смотрит? Разве достаточно будет рассказать обо всех вечерах, что он проводил, содрогаясь от рыданий на полу в комнате и истекая кровью? Разве слова передадут ту боль, какую он испытал от первого сломанного ребра? Разве он сможет оправдаться, что даже его смерть подарила ему на прощание встречу с Чже Римом? Разве это можно назвать причиной для убийства?       — Так… — больно! — получилось.       Бэкхёна резко дёргают за подбородок, чтобы он снова посмотрел на неё, чтобы увидел этот взгляд, пробивающий тело вновь и вновь. Задыхается — лучше бы уже задохнулся. Рассыпается на уродливые, мерзкие части — когда ты примешь правильное решение? Тонет — сколько вообще можно карабкаться на поверхность?       — Я…       В её глазах слёзы, и тело заметно пронизано дрожью. Не за себя — сбежавшую, исчезнувшую, возможно, действительно мёртвую и сгнившую там, где никто её не найдёт. Не за Бэкхёна, принявшего неправильное решение, которое окончательно разломило его жизнь на до и после. За него. За монстра, прикрывающегося маской достойного человека. За мужчину, которого она любила — смутно, но он помнит, что вроде бы любила. За того, кого язык не повернётся назвать отцом вслух.       — Почему, — и правда, почему? — ты не убил себя?       — Прости меня, — едва шевеля дрожащими губами произносит Бэкхён, словно эти слова вообще помогут что-то исправить, — мама.       Первое, что Бэкхён видит, приоткрыв глаза, — размытую тёмную стену, до которой, кажется, даже лёжа на жёстком матрасе на бетонном полу можно дотянуться рукой. Он несколько раз моргает, затем трёт их ладонью, пытаясь согнать выступившие слёзы — разбитые в драке костяшки слабо ноют из-за коснувшейся их влаги.       Замечает несколько таблеток, оставленные заботливым Кикваном совсем рядом на маленьком квадратном листе бумаги — с трудом хватает и бросает в сторону наглухо закрытой двери карцера. Даже не слышит, как они с тихим стуком ударяются о металл и рассыпаются по полу. Плевать. Они не помогут. Никогда не помогали в той степени, в какой было нужно: от такой дозы нельзя умереть. И в этой мелкой комнатушке нет ни одного предмета, чтобы наконец завершить начатое, если только не начать биться головой о стену или пол в попытке самостоятельно размозжить себе череп.       Перевернувшись на взмокшую от пота спину, Бэкхён прячет лицо в предплечье, тяжело и загнанно дыша. Пытается вспомнить её лицо, приснившееся в очередном кошмаре, но всё тщетно: это иллюзия. Вряд ли он похож на маму настолько сильно — отец говорил, что у них мало общего. Вряд ли она изуродована теми же следами, что покрывают его самого — это была всего лишь жалкая проекция того, что он видит в зеркале по утрам. Вряд ли она вообще пришла бы посмотреть на него и поговорить, если бы оказалась жива — её сын подох в тот самый день, когда отец впервые поднял на него руку.       Единственная достойная веры правда из кошмара — её последний вопрос. Тот, который он задаёт себе уже не первый год. Тот, что продолжает оставаться без ответа.       Почему ты не убил себя, Бэкхён?       Цепляешься за жизнь существование, что ничего не стоит. Принимаешь решения, которые уводят тебя всё дальше от цели. Ставишь под удар тех, кто этого не заслуживает.       И правда, Бэкхён, почему?       Страх? Чего ему бояться, ведь апогей боли уже был прочувствован от и до. Эгоизм? Как можно любить того, кого бросила родная мать, забрав с собой всё самое лучшее, что когда-то было в его жизни? Надежда? Он должен был оставить её, когда только переступил порог «Царства мёртвых».       Почему?       Исход борьбы за свободу уже давно предопределён — он ведь это знает. Понял всё в тот миг, как массивное тело Плейга под ним перестало подавать признаки жизни. Осознал за месяцы, проведённые в карцере; за годы — в качестве лидера блока С. Принял окончательно, когда впервые во взгляде Чанёля промелькнула тень Плейга. Засомневался, когда Ёль сломался быстрее, чем на это рассчитывал Тайга и Бэкхён; когда впервые проявил к нему жалкое подобие нежности; когда первым и последним поцелуем вселил больше страха, чем надежды. Убедился вновь во время вчерашней перепалки на территории прогулочной зоны.       Бэкхён всегда знал, к чему всё это приведёт, но бежал в противоположную сторону, словно у него вообще был выбор. И теперь осталось только одно, чтобы, наконец, всё закончилось. Выход из карцера, смерть Тайги, его собственная жертва — пришло время избавиться от самых главных виновников, чтобы другие смогли вздохнуть спокойно.       Чтобы Пак Чанёлю больше ничего не угрожало.       А себя Бэкхёну ни сколько не жалко. Никогда не было. Никогда не будет.       Если это цена чужой свободы, он готов её заплатить.