Между нами - лед

Интересно, он помнит, как все начиналось? То время, когда пропасть между нами была настолько огромной, что туда могла провалиться целая Вселенная. Он — звезда мирового масштаба, я — жалкий неудачник. Кусок невезучести. Инфантильный ребенок. На некоторые вещи можно только смотреть, жадно впиваться взглядом и гадать на кофейной гуще, каково касаться. Медленно проводить рукой по шелку его кожи, пытаясь отхватить себе хотя бы тень величия. Упиваться-упиваться-упиваться почти запрещенными эмоциями на грани между детской влюбленностью и запредельной страстью. Хватать холодный воздух ртом. Дышать через раз. Молить его мысленно посмотреть на меня — совсем же рядом, только руку протянуть. У нас одна страсть на двоих, так что несложно будет заметить кого-то столь же сильно одержимого. Почти маньяка, совсем помешанного, конченного фаната. — Виктор! — кричу, пытаясь привлечь к себе внимание. Он даже не смотрит в мою сторону — упивается своим Олимпом, очередным триумфом. Улыбается на камеру, расписывается в блокнотах, приветливо машет руками — настоящая звезда. — Виктор! — снова кричу, подкрадываясь ближе. Интересно, он помнит, почему все же обернулся на мой отклик? Чем отличался от сотни-тысяч других? — О чем задумался, Юри? — теперь он рядом. Конечно, улыбается, корчит рожи и играет в самого крутого в мире тренера. Упивается моими победами словно своими, а потом снова улыбается. Такая у нас игра — хорошая, прикольная игра в наставника и ученика. А еще он сам почему-то хочет ко мне прикасаться, лезет со своими объятиями, сдавливает ребра — будто пытается выжать из меня всю ту дурацкую инфантильность, которая мешает жить. Мне нужно научиться говорить правду. И дышать не безумными рывками, а ровно и спокойно — как он. — О тебе, — честно отвечаю, и сердце пропускает удар. Между нами — лед, под нами — лед, и сами мы — лед. Виктор подъезжает ближе, совершенно не смущаясь моих слов — ему вообще чуждо смущение. Теперь видно, что на его точеном лице застыли крошеные капельки пота — устал. — Надеюсь, что-то развязное, — он улыбается так, будто и в самом деле больше всего на свете жаждет соблазнить меня — жалкого неудачника, отхватившего звездного тренера. Знаю — у него холодные руки. Знаю, что прохладными руками по разгоряченному после многочасовой тренировки — приятно до безумия. До сумасшествия, особенно если это руки Виктора. Я привык. Многие спрашивают, каково это понимать тот факт, что ты отнял у мира, возможно лучшего фигуриста? Каково просыпаться по утрам с мыслью, что гениальный Виктор Никифоров тратит свое время на тебя? Сложно. — Нет, что-то обычное, — отвечаю. Хотя кто осмелиться употребить слово «обычный» по отношению к Виктору? Только дураки, не видевшие ни одного его выступления. Двинутые идиоты, возомнившие, будто величие можно купить в соседнем ларьке за сотню. Разворачиваюсь и еду подальше от него, якобы попить воды, а на самом деле подышать воздухом, не пропитанным от и до Викторовскими фирменными феромонами. Потому больно постоянно вдыхать этот почти яд. Отравляться каждым вздохом. Дышать без возможности по-настоящему прикоснуться. Все эти объятия и игры в плюшевого мишку для детей, только притворяющихся, что они взрослые. А еще для таких как Виктор — отчаянно прекрасных, не замечающих терпкий густой шлейф красоты, который остается после них. Глоток, глоток, глоток — вода медленно стекает по пищеводу, обжигая и без того воспаленные легкие. Вздрагиваю и роняю бутылку на пол. — Не ожидал? — его рука на моем плече, и я точно знаю, что тонкой ткани футболки недостаточно. — Не делай так, пожалуйста, — умоляю. Виктор только смеется в ответ — ему все равно. Извращенец. Садист. Мучитель. Ему бы только развлечься. Он с силой разворачивает меня и упивается тягучим взглядом в лицо. Будто принуждает смотреть, заставляет безмолвно стоять, повелевает каждый движением. Игра между влюбленностью ученика и страстью мужчины слишком опасная, Виктор. Фатально. Кто-то из нас может умереть, и это скорее всего будешь не ты. — Думаешь, я играю с тобой? — спрашивает неожиданно серьезно. Нет, не думаю. Он не играет, просто такой человек — импульсивный, живой, настоящий. В нем есть то, чего всегда не хватало инфантильному мальчишке — мужественность. — Нет, — голос почти не хрипит, щеки почти не красные, а колени почти не дрожат. Самообман — это прекрасно. Чудесно. Замечательно. Отвратительно ужасно. Рвано. Дряно. Самонадеянно. — Юри, нужно делать то, что нравится. Иначе зачем жить? Растеряно киваю, все еще не понимаю, к чему этот разговор. В горле удивительно сухо, не смотря на выпитую недавно воду — сглатываю слюну. — Это я к тому, что не стал бы делать того, чего не хочу на самом деле. Понимаешь меня? — спрашивает и пододвигается еще ближе. Между нами — один удар сердца. Между нами — крошечный вдох. Между нами — все еще лед. — Виктор, — шепчу, а голосе странное придыхание. Откуда только взялось? Нет, полустону-полухрипу тут не место! — Ты станешь великим, обещаю, — говорит твердо и отодвигается. Вот только величие нельзя подарить, Виктор.