Между нами - лед

Руки, лицо, дыхание и даже соленые капельки пота, — все прекрасно. И то, как Юри почти отчаянно катается по льду, отдавая самого себя — еще одна причина жить. Жить, чтобы попеременно видеть то его смущенную мордашку, то лицо, наполненное страстью. И чувствовать, что обе части, робкая и дерзкая, принадлежат ему, Виктору Никифорову. Каждый танец на льду. Каждый удар сердца. Каждая капелька пота. Все это принадлежит Виктору. — Виктор, о чем ты думаешь? — спрашивает, умилительно почесывая нос. Нет, говорить правду не стоит — мальчик и так уже на грани. Не сейчас, Виктор пока не готов признаться всему миру и самому себе, что не сможет жить без Юри Кацуки. Когда-то придет время, все станет на свои места, и выбор, который сейчас кажется неподъемным, станет очень простым. До жути элементарным, сотканным из самых простых в мире слов — я и ты. — О том, что кто-то слишком много ест, — отшучивается. Нужно встать с дивана и пойти в ванную — умыться, привести себя в порядок, сделать вид, что все нормально. А еще прицепить новую маску, на которой не видно ни сколов, ни трещин. Он — само холоднокровие. А диван слишком маленький для двоих людей, которые неровно дышат друг к другу, но не могут быть вместе. Юри — это жизнь, когда же он сам застыл во времени. — Виктор, ну почему ты такой жестокий? — негодующе вопит мальчишка, тут же подрываясь на ноги и начиная бегать по комнате со своей котлетой в руках. — Я не жестокий, — спокойно возражает, наблюдая за Юри, который, кажется, вот-вот расплачется. «Я не жестокий, мой мальчик, просто слишком сильно тебя люблю». Твои падения в прошлом — ничто по сравнению с теми взлетами, которые ждут в будущем. Потенциал было видно даже в том грузном, униженном Юри, который повторял программу своего кумира. Совсем скоро ты получишь золото, и это золото будет значить для Виктора куда больше его собственных медалей вместе взятых. — Виктор, мне нужно знать кое-что, — Юри мгновенно становится серьезным, сосредоточенным и очень собранным. — Спрашивай, — отвечает Виктор, поднимаясь с дивана. Уже знает, что вопрос будет неприятным или хотя бы таким, что поставит его в замешательство. Придется снова юлить, недоговаривать или же улыбаться, притворяясь, будто улыбкой можно заменить любой ответ на свете. Играть на нервах и, конечно, ходить по грани, убеждая всех и самого себя, что так и должно быть. Юри совсем близко — между ними только диван и целая пропасть непроизнесенных слов. — Виктор, а что если я все же скажу? — спрашивает, слегка наклонив голову влево. Кокетничает. Им не нужно уточнять, про что идет речь, это и так понятно. Виктор кивает головой — мол, он против такого развития событий. Только вот едва ли это может остановить несносного мальчишку, у которого смелости больше, чем когда-либо было у Никифорова. Нет, Юри не страшно — он столько раз падал, что очередной раз не причинит особой боли, только легкое чувство досады. — Попробуй, — отвечает Виктор, сам удивляясь тому, что только что произнес. Попробуй не сгореть потом, мальчик. Попробуй не спалить его самого. Попробуй стать тем, кто ведет в их общем танце. Все давно уже было решено — как только Виктор увидел, как самозабвенно отдается Юри танцу, принадлежавшему Виктору. Уже тогда те самые звезды, которые светят в небе круглые сутки, знали, как все случится. Юри медленно обходит диван, задевая бедром чашку, с грохотом падающую на пол — не смотрит на нее, потому что плевать. Плевать, если даже сейчас в номер ворвутся журналисты и сделают два или три десятка компрометирующих снимков. На все плевать, когда дело доходит до двоих. — Ты и так знаешь, что я хочу сказать, — снова кокетничает, поправляет волосы, потому что знает, как Виктор смотрит на него в такие моменты. — Да, — сиплый голос и хриплый шепот. И если дороги назад уже нет, остается только ехать вперед, даже если там и поджидает пропасть. Остается совсем немного расстояния между ними, и Виктор начинает понимать, что выхода нет и никогда не было. Стоял только вопрос времени. Он не сможет теперь никуда убежать, не сможет даже надеть маску и притвориться, что все идет по плану. Потому что, черт побери, по плану уже давно ничего не шло. — Я люблю тебя, Виктор, — три слова. Три удара сердца. Два вдоха. Одно застывшее сердце. Он тянется своими губами как бы невзначай, будто делает это каждый день по сотне раз. Наверное, в мыслях Юри Кацуки отточил этот самый момент, как оттачивал в свое время Виктор четверной сальхов, до идеальности на грани с невозможностью. Виктор больше не может терпеть, он горит до такой степени, что хватает Юри за лицо и сам целует его — истошно, настойчиво, именно так, как представлял у себя в голове. И губы его в реальности намного-намного мягче, пахнут домом и радостью. Кожа немного прохладная, мраморно-белая, словно сделанная только для того, чтобы любоваться ей. Волосы немного жесткие, торчат в разные стороны, если не укладывать гелем. Но самое прекрасное — запах, который Виктор не спутал бы ни с одним в целом мире. Запах его самого лучшего в мире мальчика. — Я тоже, — отрывается от губ на какую-то секунду. Оказывается, падать на дно — не так уж и страшно.