Между нами - лед

Сгорать или сжигать? Лететь или идти? Плакать или смеяться? Никто из них двоих не знал, потому что пришлось ступить на неизвестную для обоих тропу — замешательства и растерянности. Счастья. Юри едва дышит после того, как заканчивается их общий танец. Один на двоих, понимаете? Как будто он — фигуристка, а Виктор — фигурист. И есть только одна причина жить — ради этого единения, а еще ради того, чтобы потом тяжело дышать, глядя друг другу в лицо. Не говорить ничего — молчать. Тонуть в чьих-то глазах. На Эверест проще забираться, когда кто-то рядом страхует и говорит: — Даже если ты упадешь, мой трос выдержит двоих. И снова дышать, молчать, тонуть. — Еще раз, — говорит Виктор тихо, не отрывая взгляда своих васильковых глаз от губ Юри. Остается только кивать, соглашаясь буквально на все. Когда работаешь на износ, ходишь по тонкой грани человеческих возможностей, остается только одно — мечтать о тихом доме, который однажды заменит и бесконечные тренировки и лишения. Каждая ступень к вершине, к которой поднимается Юри, все сильнее и сильнее душит. Порой сердце сжимается от боли, а мозоли на ногах почти кровоточат, но все равно приходиться идти на тренировку — танцевать, танцевать, танцевать. Сжимать холодные пальцы Виктора, смотреть на его тело, плотно обтянутое футболкой и осторожно прикасаться к мышцам. А еще сгорать и тонуть одновременно, удерживая себя от безумных поступков. «Для него это только игра», — печально думать, но все же надеяться. Испортить все очень просто, достаточно сказать всего несколько лишних слов, и всем станет неловко. Хорошо ходить по грани — постоянный риск напоминается о том, что нужно жить со всех сил, не боясь упасть на самое дно. Плохо ходить по грани — одно резкое движение, которое иногда сдержать весьма сложно, и Леди Смерть поджидает за соседним углом. — Что-то случилось, Юри? — подъезжает совсем близко, спрашивает, находясь в каких-то нескольких жалких сантиметрах. — Нет, — губы дрожат. — Ты врешь, — Виктор говорит это так уверено, что все становится очевидным. — Скажи мне правду. Иногда правда настолько простая, что не стоит даже говорить. Иногда правда такая сложная, что слова могут только все испоганить. Иногда правда и сложная, и простая одновременно — говорить не стоит, да и произнесенное скорее все испортит. За это время Юри стал гораздо сильнее, иногда даже кажется, что повзрослел. Набрался дерзости и, как ни странно, кокетства. Почему бы не сыграть в игру, когда все карты уже на столе? Почему бы не превратиться из жертвы в хищника? Почему бы…? — А ты? — отвечает вопросом на вопрос, резко разворачиваясь. Идет в ва-банк. Виктор улыбается, дышит практически в лицо и очень-очень медленно отвечает: — Я тоже. Сердце замирает, лед под ногами трещит, а воздух дрожит. В голову лезет непрошеное воспоминание, и это уже никак не остановить. Чьи-то губы касаются чьих-то губ. Они мягкие и очень приятные, а тело мощное, сильное, привыкшее к постоянным нагрузкам и работе на пределе. И пахнет васильками и домом. Виктор должен сказать хоть что-то, иначе все это не будет иметь смысла — победа, поражение и даже ничья, которая невозможна. Юри выигрывал с его именем на губах не для того, чтобы рассыпаться на части. — Не знаю, что со мной происходит, — говорит Никифоров. — Знаешь, — совсем тихо отвечает Юри, надеясь, что его смогут услышать. Где-то совсем рядом хмыкают и признают: — Ты прав, а я снова вру самому себе. Мне сложно это принять, понимаешь? Никто не поймет. Юри не выдерживает и разворачивается, буравя взглядом доброе лицо Виктора — его персональный лед, его собственный огонь. — Однажды тебе придется выбрать, — выплывает, а затем добавляет: — Я все понимаю. Виктор громко дышит, впитывая их общую боль в себя, чтобы потом, должно быть, анализировать ситуацию. — Даже Яков будет против, а он мне как отец, — контрольный в голову. И Юри знает, что будет делать — бороться, даже если придется умереть ради этой борьбы. Он криво улыбается, отрекаясь от страха или комплексов. Потому что плевать. Потому что это его личное дело. Потому что его любовь — больше, чем все в мире. И красоту не запереть в банке, какой бы огромной она не была. Все просто и сложно одновременно — только так на самом деле и строится мир. И если на кончиках пальцев Виктора лед, он, Юри Кацуки, один в целой вселенной может его растопить. — Я им покажу, что отобрал у мира Виктора Никифорова не какой-то неудачник. Они поймут. Однажды тебе придется выбирать, — повторяет. Виктор кивает — и сам понимает очевидную истину. Однажды придется, но, а пока можно играть в игры, можно притворяться, можно не произносить то, что должно прозвучать. Нужные (лишние) слова так и не звучат. Разве что только в их Сердцах. И Юри укатывается на другой конец катка, надеясь, что сможет не расплакаться.