Между нами - лед

Плохо, когда двое скрывают что-то друг от друга, но еще хуже, если этим «чем-то» оказываются чувства. Даже если уже, вроде как, разобрались во всем и сказали нужные слова, вероятность понять все не так все еще очень велика. Особенно если в личные отношения вмешиваются деловые или даже в деловые личные — тут так просто не разберешь, — остается только гадать, что может произойти дальше. Например, спокойный, тихий, иногда даже почти незаметный паренек за три секунды превратиться в самого последнего в мире ревнивца и, посапывая как маленький обиженный ежик, станет буравить взглядом спину своего, вроде как, жениха. Манера Виктора флиртовать со всеми подряд начинала понемногу выводить из себя, и тот случай в леопардовом халате стал только чем-то вроде начальной точки на тропе ярости. Юри и сам удивлялся своей злости, почти животному желанию запереть белобрысого где-то далеко-далеко, вырывая из потных, похотливых ручонок мира. Виктор обернулся и посмотрел прямо в глаза — так, будто ему и правда нечего скрывать. За светлой челкой только бесконечная синева, а еще любовь. И весь этот флирт ведь на самом деле ничто? Наверное. Виктор подъезжает: — Юри, твой тройной аксель сегодня ни на что не годен. Если так и будешь выступать, то даже моя бабушка сможет отобрать у тебя призовое место. Вот только Юри не слышит звуков, не понимает слов, не различает что-то конкретное. Губы Виктора слишком прекрасные для того, чтобы задумываться, что они произносят. Прекрасные стихи или отборный мат, — неважно. — Почему не слушаешь? — недовольная морщинка на лбу, подкатывается чуть ближе. Потому что не может слушать — что тут непонятного? — Прости. Юри почти стыдливо улыбается, скрывая за робостью нежелание снова показаться то ли дураком, то ли самым последним ревнивцем в мире. Вот только сейчас такие игры ни к чему — и так все ясно. — Маленький ревнивец, — почти ласково обзывается Никифоров, трепая жениха-подопечного по голове. И пусть сейчас эти два понятия недопустимо смешались, — тоже плевать. Юри довольно урчит — такая ласка, уже почти привычная, дороже всяких слов. — Виктор, — отзывается, придавая голосу такие интонации, которые обычно выдает довольный, сытый кот, объевшийся сметаны. Вот только сам Виктор, в отличии от Юри, умел разделять работу и отношения, и лицо, еще минуту назад, светившиеся нежностью, стало серьезным и сосредоточенным. — Я не шутил про тройной аксель, — лед в голосе. А ведь и правда: между ними — лед. Сейчас Виктор-тренер обязан гонять, ругать, наставлять подопечного, пусть даже если и вечером будет обнимать, снова таки ласково шептать на ухо и просто любить. Юри вздохнул — пусть будет так, и сам откатился на стартовую позицию. Вдох-выдох, вдох-выдох. Можно начинать снова танец, который уже надоел настолько, что хочется никогда больше не слышать знакомую мелодию. Танец, который въелся в кожу, в тело, в душу, с такой силой, что его не вывести никакими судьбами. Танец, ставший чем-то признания в любви в купе с вызовом всему миру. Аккорды знакомые до боли и до дрожи в коленках, а еще движения, ставшие чем-то столь же естественным, как и, например, умение ходить или дышать. Такая вот история, рассказанная таким образом, что понятна любому человеку на любом краю планеты. — Вот сейчас было хорошо, — не льстит, заслуженно хвалит, опираясь на парапет и рассматривая подопечного. Юри тяжело дышит, хватает воздух ртом и пытается настолько откровенно не пялиться на Виктора. Ничего не получается. — Идиот! — кричит кто-то. Разворачивается и видит сердитую мордашку Юрио, который даже тренируется в леопардовых трениках. — Что уже? — устало спрашивает, хотя и знает, что Плисецкий, наверняка, без труда найдет тысячу и одну причину назвать Юри идиотом. Виктор недовольно хмуриться. — Четвертной флип, — сообщил, выкатываясь на лед. — С такими прыжками тебе никогда не победить меня. Не уверен, что Виктор останется с тобой после того, как я займу первое место. Юри почти привык к таким вот выпадам тезки — не дерется, ну и фиг с ним! Совсем же еще ребенок, хотя и притворяется взрослым, даже флиртует с этим Алтыном. Не думает о последствиях, пытается доказать что-то всему миру и не верит, что взрослым нет дела до детский игр. — С такими — возможно, но они станут лучше, — улыбается. — Еще раз, Виктор. И теперь снова повторяет всю программу уже в который раз, не думая о том, кто смотрит или что случится. Он — сам лед, стихия, и ее единственное предназначение — быть увиденной Виктором. Его добрая улыбка, его нежность, его стоны, размазанные по полотну мироздания. И жаркие поцелуи в постели, лед на тренировке. Все же кто-то из них должен уметь разделять работу и личное. Где-то далеко скрипит зубами Юрий Плисецкий, подросток, пока что не умеющий принимать соперников такими, какими они есть. Он носит странную одежду, рычит налево и направо, а еще, кажется, ненавидит Юри. Но это пройдет когда-то. «Я не отбирал твоего кумира», — хочется сказать, но такое прозвучит как жалкая попытка оправдаться. Остается только молча тренировать снова и снова танец, который стал частью тела — как рука, нога или даже голова. Тренировать и верить, что усилий окажется достаточно для того, чтобы победить всех и вся, прикрикивая с постамента: — Виктор только мой!