Агония. Vipera.

Есть такие люди, чьи взгляды не исповедовать пастору в церкви, чьи улыбки не искупить Христу, чьи прикосновения не освятить священными водами Иордана. Оборотни и антихристы, живущие в злачных мечтах и тихих подворотнях, ползающие в пыли и собственной желчи – мама всегда называла таких людей чудовищами, отринувшими от бога, плюнувших Иисусу под ноги и присосавшихся бычьими цепнями к Дьяволу. Они, рычала она, исходятся кровавой икотой, слыша сладостное песнопение, лобызают ноги Сатаны и стучат ослиными копытами под звуки адских трелей. И я никогда в своей чистой, отстиранной торфом и молитвами жизни не видел таких людей, пока однажды не встретился с тобой. Это был лунный кошмар, законсервированный в кристально-чистом, стопроцентном формальдегиде, взрытый пеной кислого молока. Я боялся каждого, кого встретил в тот день – мой первый день в новой школе, мой дебют. Когда мама привела меня учиться в этот высокий замок наук, равнодушный и омертвелый, я с восхищением и ужасом озирался на людей, живущих без бога, не как мы. Многие здесь не ходят в Церковь, не носят кресты. Кто-то даже исповедует ложные веры. Маме претило это место – она ведь мечтала отдать меня в семинарию, в религиозную школу, в интернат любого святого, чтобы я онемел, разучился говорить – и мог бы лишь цитировать священные писания. Чтобы я выломал свои крылья и обвязал их метрами удавов-розариев. Тогда бы она была беспредельно счастлива. Но ей пришлось позволить мне учиться вне света Господа – у неё не было иного выбора, мы переехали в этот маленький город, и здесь нет других учебных заведений. Мама всегда называла любую школу и каждый колледж цитаделью ереси и чертогом богохульства, но здесь я жаждал учиться больше всего на свете – в предыдущей школе я не мог дышать и слушать, потому что уши мои закладывало от нескончаемых причитаний и учений. Маменька не могла не сопровождать меня в мой первый день. Её скользкий шёпот смешивался с серой в моих ушах и не выходил из головы – она скоблила клыки о каждой проходящей мимо девушке: блудница, ведьма, шипела она, не смей говорить с ними, скрипела она, они порочны до недр их скверных душ. Она презирала каждого юношу, кого видела – и возлагала на меня свое презрение. Она ядовито усмехалась: – Смотри, как все на тебя пялятся. Это потому что ты рыжий. Как отец, Господи. У тебя на лице написано, какой ты недоумок. Этим тарантулам будет в удовольствие совратить тебя с пути истинного. Да ты уже сошёл с него, придя сюда… Чёртовы дыра, Господи Боже… Не забыл розарий? Я не забыл. Я не мог не видеть, что все на меня смотрят. Я трепетал листом ракиты, горбился и ссутулился, сжав чёрный крест, натянув прочные бусы, обтянувшие моё запястье в три кольца, душащие его всей своей силой. Присутствие чёток должно было спасти меня от скверны, коей был облеплен каждый угол в этом месте. Но я пришёл сюда за знаниями – я хочу учиться, больше всего на свете, хочу знать, тянуться к свету. Моя мечта – освящать и помогать. Пастор самолично благословил меня пойти после школы на педагога. Нет греха гордыни и корысти в моих стремлениях, и не будет. Мама удовлетворённо кивнула, освятила мой лоб поцелуем чёрной омелы, и покинула школу. Одноклассники мне улыбались, а я улыбался им – непроизвольно, но не без надломов совести. Чужие улыбки толкали и мяли меня, но мне было приятно, что мои ровесники говорят со мной, словно им интересно, кто я, словно распятье на моей руке, моя дешёвая одежда и зачёсанные рыжие волосы не отпугивали их. И мне было стыдно за каждую отнятую улыбку – словно я жажду усладить свою гордыню и тщеславие. А я не должен этого делать. Я чувствую себя змеёй, стягивающей на себе же чешуйчатые глянцевые узлы, не выражающей ни капли себя хрящами глаз. Я не помнил, чтобы мама учила меня смотреть людям в глаза – она говорила всегда опускать взгляд, всегда проходить мимо зеркала, потупив взор. Не любоваться собой. И я не знаю, осталось ли в моих глазах что-то важное, что люди хотели бы замечать. Поэтому я избегал зрительных контактов. И только ты, ты один – нарисованный чёрной пастелью и выскребающий сталь бархатными улыбками, одетый в акулью шкуру и прошлогодние листья, – смотрел на меня в упор, не моргая, как гибрид шакала и койота смотрит на сердца живых зайцев – свои завтраки, обеды и ужины. Сидел вдали за партой и метал в меня кинжалы мглистого взгляда. Я дёрнулся и отвернулся, и больше не смотрел в твою сторону. Подумал, что ты из себя представляешь, когда не смог, придя, нет, сбежав домой, смыть с кожи смолистую завязь твоего арктически белого взгляда. Он затерялся среди моих веснушек и прыщей, втёрся в мои поры кварцевой пылью, перемешался с пигментом, и никакой кипяток и никакой шершавый камень не мог его стереть с меня. Я точил зубы тупыми молитвами, чтобы выбросить тебя из головы, но не мог. Мои мысли вдруг отсырели и стали вязкими и рыхлыми – каждое мое чувство тонуло в них, поглощаемое зыбкой инерцией. Я пытался думать, какое счастье пришло ко мне с поступлением в новую школу – это ведь и есть истинное счастье исполнения заветной мечты, но почему я чувствую вес своего тела и землю под ногами? Разве я не должен порхать на золотых крыльях, плюясь в каждого своей широкой улыбкой? Я чувствую, будто некий червь тревоги купается в моём сердце, и мне не радостно – мне никак. Видимо, оно было к лучшему – демонстрация своей весёлости разгневало бы маму, а она и так сегодня было не в расположении духа. Перед ужином я ей рассказываю в общих чертах о новых знакомых и учителях, но, конечно, не говорю о тебе – она бы запретила мне идти завтра в школу, запретила бы мне даже подходить к тому зданию, чтобы больше никогда не видеться с тобой, даже не выслушав меня, спешащего объяснить, что я и сам готов молиться всем святым, лишь бы избежать ещё одной встречи с тобой. Она запрёт меня в чулане, забьёт тяжёлым молитвенником, взвизгивая, корчась. Она будет грызть свечи и распятия и сплёвывать в мои уши, мои глаза, чтобы я больше не мог ни услышать, ни узреть Восьмого греха в твоём обличье. Только мой страх перед ней пленит меня не спрашивать материнской помощи с этим. Я боюсь её остервенелого воя. Дожидаюсь пресного постного ужина, окутанный дрожью воспоминаний об этом дне, о людских улыбках и смехе, о тебе. Единственное, что было сказано за этот вечер – процеженная строгим материнским речитативом молитва, избавляющая меня от аппетита лучше бумажных таблеток, что глотают, мечтая похудеть. Дед молчит и демонстративно не ест – мать демонстративно делает вид, что не замечает, что дед не ест. Я давлюсь богоугодной едой, стыдясь за каждое движение своего адамового яблока. Глотаю и стыжусь. Глотаю и стыжусь. Глаза дедушки, иссохшиеся, оскудоумившиеся, воспалённые зудом пролитых в прошлом слёз, задёрнутые непроницаемой пеленой, изучают меня – они скрывают сопереживание и теплоту. Я хочу рассказать ему о своём первом учебном дне, но раз мама сама не подняла эту тему за ужином, её не стоит обсуждать в открытую. Нам с дедом от этого горько. Перед самым сном, молясь углу свой комнаты, в котором паук сплёл волокнистую паутину, мне удаётся заплакать – осознание собственного счастья и удачи свалилось на меня, вдохнуло в меня чувства. Я подумал: Господи, чем же я смог заслужить такой дар? Чем же я мог угодить тебе, что ты так осчастливил меня? Я всегда думал, что нахожусь вне твоего расположения: я думал, что молюсь меньше других, верю хуже других, что я неискренен, что я ропчу на тебя. Неужели я действительно имею право идти по этому пути? Или же это ещё одно испытание? Не иначе, как да. Чем ещё могут быть эти загноённые пустые глаза, надрывающие хрусталь моей души? Только испытанием моей веры и праведности. Я знаю, ты станешь ранить меня, будешь бросаться на меня с когтями и клыками, но зверю не перекусить священные чётки – я исцелюсь, потому что душа моя чиста. Я не понравился тебе, за то, что я – родившийся и живший в свете Всевышнего, а ты – нет. Розарий на моей руке был алым плащом в руках юного матадора, светлым лучом в Мариинской впадине. Я нагло помахал перед твоим носом своей праведностью, а ты за это проклял меня раскалённым натрием своих жилистых глаз. Но я очищу душу от твоих посягательств. Я молюсь за её спасение каждый день, каждую минуту сознания – а у тебя души вовсе нет. Ты продал её Сатане за дозу или вообще не имел. Я хочу завтра встретить тебя, чтобы посмотреть в твои дыры-глаза с таким же отвращением, с каким ты смотрел на меня. Мои мысли полны тумана. Я шепчу что-то Марии и отцу, комкая в руках белые простыни, пока сознание не обернётся зыбкой пеленой. Заснув в обнимку с тревожно-серыми воспоминаниями, я вижу юношу, но вряд ли мне удастся узнать в нём тебя – тот человек, что ткал мне кошмары и страхи в ту ночь имел гнилые глаза, лишённые напрочь зрачков, и чёрные, как тисовые корни, вены. И во сне я не мог вспомнить ни одной молитвы, и оттого мне было так страшно.