Агония. Vipera.

Следующим днём мечусь по школе, теряя себя. Она только казалась скромной провинциальной школкой, на деле же она огромная. Я не могу не теряться в ней, и, казалось, в блужданье должна быть моя отрада. Эйфория первого дня до сих пор клокочет в моём горле – многие коридоры мне незнакомы, но я должен ходить по этим чистым длинным галереям и рекреациям, любуясь стенами и потолком, созерцая мысль и причастности к этому волшебному месту. И всё же я чувствую себя в этом карнавальном калейдоскопе, роящемся вокруг меня, пленником критского лабиринта, где среди масок и улыбок мне можешь встретиться ты – Минотавр, вспахивающий метры пола поблизости. Мне кажется, я лишний – мне сложно быть в месте, где я никого не знаю, где я не могу знать всех. К концу дня чувствую, что скучаю по скромному уюту нашей паствы из родного города, где все лица знакомы и располагают к доверию. Даже предыдущая школа и её безликие ученики кажутся мне притягательными. Возможно, я просто устал. Дискомфорт необоснован. Одноклассники продолжают улыбаться мне. Они говорят со мной, подходят, чтобы завести беседу. Одна девушка потрепала мои кудри. Ей имя Магдалина – в её глазах акации и свобода. Её волосы черны, а кожа блестит в свете энергосберегающих ламп коридоров, как девятнадцать серебряников. Один парень, которого звали Лазарь, похлопал меня по спине и сел со мной на обеде. Он высок и кажется слепым – и чтобы скрыть слепоту всё время смеётся, задрав голову. Девушка Мария с малахитовыми тонами голоса и взглядом – экстрактом камелии и смелости, – глава ученического совета в конце дня познакомилась со мной, подойдя и заговоря первой, и провела экскурсию по школе. Сказала, что я могу обращаться к ней по любым вопросам – она поможет. Мне удивительно и приятно от каждого вопроса этих ребят, заданного мне. Меня спрашивают про чётки или про мою семью, откуда я приехал и почему. Я рассказываю им всё, не кривя душой – постепенно я забываю про стыд и стеснение, которыми мама, словно камнями, набила мои карманы. Я оставил их у входа и теперь хожу на носочках. Удерживает от полёта меня только страх – твой призрак, прячущийся в моей серой тени. Мне кажется, в меня сейчас плюнут, в меня сейчас полетят булыжники. Что-то под черепом пульсирует и зудит, и я знаю, что это – боязнь, что меня осудят, презреют, отвернутся от меня. Мне нравится иметь приятелей. Я не хочу их терять. В один момент, решившись, задаю вопрос Марии про тебя – подбираю самые тусклые и пресные слова, чтобы описать твою внешность, интересуюсь, кто ты такой. Я осознаю, что не видел тебя сегодня ни разу. Мне называют твоё имя. Я не знаю, как оно пишется и произносится. Говорят, что ты – плохая компания. Что с тобой лучше не связываться. Я киваю. Больше всего в тот момент я жаждал перекреститься, но удержался. Лишь обвёл пальцем гладкое распятье и улыбнулся уголком розовых губ старосте. Она улыбнулась в ответ. Мысли об учёбе и тебе волокут мои чувства. Я переживаю тленье и надломы, которыми завешиваю мерзкую память о тебе – мне тяжко, мне так тяжко не думать о тьме, ползущей ко мне. Я хочу сбежать от твоего запаха, витающего в аудиториях, хочу скрыться от цветных теней, что ты оставил на плитках и штукатурке стен. Я глотаю молитвы, навязшие на зубах, надеясь секретировать в себе покой, возобладать над собственной тревогой и избавить себя от греха страха пред тобой, твоей скверной, твоей порочностью, но Небеса оставляют меня без внимания. Я пребываю в смятении. Почему ты так укоренился в моём разуме? Почему моего усердия не хватает, чтобы промолоть мысли и выбросить все сорняки? Хожу бесцельно по дому, забывая то, о чём думал минуту назад. Мама где-то в недрах своей комнаты молится или читает заветы с откровениями выдумщиков. Я прохожу мимо чулана, и меня окликает дедушка: – Почему так задумчив, стриж? – спрашивает он меня, улыбаясь гнилыми зубцами. Узловатые руки его орошены белой пылью. Он вытирал полки с коробками и старыми книгами. Мне вспоминаются обязательные регулярные ритуалы протерания пыли с маминых фарфоровых статуэток ангелов. В таком же чулане в старом доме у нас была коробка, в которой хранились побитые и треснутые ангелочки – когда статуэтка билась, мама её тут же убирала с полки в гостиной и заменяла на новую. Она не выносила вида несовершенных ангелов – для неё любая маленькая трещинка – гамартия, – от которой стоит избавиться. – Н-ничего… просто, – бормочу я, опуская голову. – Как дела в новой школе? Осваиваешься? Я вспомнил, как однажды в детстве взял с полки фигурку херувима с флейтой, желая поиграть ею, и поломал – отколол крылышки или дудочку. Сейчас не припомню. Мама, увидев, громко кричала и пыталась ударить меня, но дедушка, присутствующий тогда в нашем доме, её остановил. – Всё хорошо, деда. Просто немного утомился. Дедушка сжимает губы – белёсые с синими пятнами. Я ухожу в свою комнату. Наверное, деда понимает, что я умалчиваю о своих переживаниях, трудностях, с которыми пришлось столкнуться во взрослой жизни, но не настаивает – он бы, правда, и не стал, и это хорошо. Мне всегда было очень тяжело вскрывать свою душу по принуждению. Я лучше дождусь воскресения и избавлюсь от всех тягостных мрачных дум на причащении – окружённый бархатом и полутенью, прошепчу пастору признание в своих страхах, расскажу, с кем столкнулся, чем занимался и о чём молил Господа. А потом попрошу помощи. И Святой Отец, назвав меня сыном, как кровный отец никогда не делал, даст мне совет, поддержит меня, смоет с моей души сомнения и страхи. И я обрету покой в сердце. Томление в лучах спасения и предчувствия заволакивает мою душу известью – я не вижу тебя дни напролёт, что мне начинает казаться, что тогда, в первый день, ты просто привиделся мне. Действительно, я так нервничал и волновался, мама так искусно надкусила моё воображение, что я просто захотел увидеть среди дружеских взглядов твой волчий взор – и я увидел, хоть тебя и нет вовсе. Вдруг. Когда я интересуюсь у Марии, где ты, она мне отвечает, что ты периодически не посещаешь занятия. Я, кажется, издал облегчённый выдох. И я кивнул, поняв, что ты, возможно, там, где твоё место – в канаве, в мёрзлом болоте, грызущий брошенные детские игрушки, ночуешь среди трупов синиц и воробьёв, читая при этом молитвы задом наперёд и скребя мигающие лампочки ногтями. Встречаешь новолуния зелёных тонов в развороченных, искровавленных, забитых на морозной бесцветной суше тушах одиноких китов. Читаешь в их застывшей тёмной утробе запретные стихи с полярными медведями, пьёшь алые северные сияния, скребёшь шелуху с бивней моржей и рисуешь древние свастики на щерящихся в небо кусках скелета кашалотов. Ты – наложник вьюги, любовник предрождественской ночи, жених инея и мглы, и ты далеко. А я здесь, учусь, постигаю мир и не грешу, молюсь, сколько могу и живу праведно. На ресницах моих высыхают солнца, с кожи слетает пыль. И это должно успокаивать мои переживания. Но сны мои всё равно не избавлены от безликого безымянного гостя, сжимающего моё сознание с той силой, которой недостаточно, чтобы удушить, но хватит, чтобы лишить свободы. Я пью травы – пустырник и ромашку, – перед сном, желая отяготить разум настолько, чтобы он не мог вспорхнуть сновидением, но, может, стоит пить святую воду, чтобы очистить сны? Их сюжеты неизменны. Меня, словно фурии – Ореста, гонят по топкой вонючей тьме тысячу рук, и когда я оступаюсь, я падаю в бездну, и руки – уже чудовища и монстры, – тянутся за мной. Я глохну и немею, лишаюсь самоощущения собственного тела, но, когда мне стоит упасть о землю и проснуться, меня будто бы кто-то подхватывает – и я продолжаю спать. Только после в памяти провал: не могу вспомнить, что снилось, как бы не напрягал разум. Я не уверен, что мои сны раскрашены в цвета, возможно, они монохромы, но в них точно много звуков – криков и плачей. Порой они так реалистичны, что мне кажется, будто мама вдруг кричит среди ночи. Но это всегда не так. Порой лишь я путаюсь – снится ли мне, что я рыдаю, или же я в действительности тихо плачу во сне?