Агония. Vipera.

В школе всё иное. Каждый ученик, ученица – все изменились. У каждого проступает истинная звериная морда под выходной маской. Я хожу среди них, как среди своих собратьев – может, под моим лицом тоже просвечивает личина безбожника? Магдалина и Лазарь обращаются со мной, как с лучшим другом. Уважение и приятельский такт, которым они чтили мою стеснительность и религиозность, спали – теперь молодые люди лизали меня, кусали за загривок и звали повыть с ними на бледную луну дневного неба. Мария перестала разговаривать со мной. Я несколько раз подходил к ней, пытался заговорить, но каждая попытка была обречена – девушка убегала, даже не смотря на меня. Мне было неловко, но не стыдно. Я подумал: не хочет – не надо, я за ней на коленках бегать не буду. Учёба превращается в игру в лицедейство. Я не могу вести себя, как обычно, надломы, произошедшие внутри меня, исказили мою форму – даже я это понял. Но никто не говорит об этом вслух, и это смешно. На одной из перемен вижу тебя. Ты стоишь, рассматривая пальцы и сморщив нос. В полуденном пылу бреда, дилирия идей и голода надежд, подхожу к тебе и здороваюсь. При свете дня, среди наблюдательных глаз. Не знаю, что хотел услышать от тебя. Грубость ли, пустой разговор – но в ответ ты засмеялся, скаля аметистовые губы и сверкая коматозными звёздами в клыках. Твой удушливый смех разлился плавиковой кислотой по стеклу моего самоконтроля. Ты ушёл, не прекращая смеяться, а я всё стоял на месте, не прекращая тебя слушать. Твой сернистый хохот – тугие гудки натягивающегося на эшафоте жгута и шорох виниловых пластинок. Я помню это омертвелое костяное мурчание дедушкиного граммофона, высекающего пряные мелодии, под которые мне нельзя было танцевать. Это было грехом, проступком: когда мы с дедой, не бывшим в то время таким жухлым и бородатым стариком, как сейчас, спускались в подвал – кладовую древних орудий и старинных Кошкиных игр, – мы ставили иголку Мойр на крутящуюся эбонитово-чёрную пластинку, и, катаясь каруселью, она испускала мягкий шелест рассыпающегося бисера. Этот звук предвещал прекрасную музыку чужих молодостей, под которую дедушка танцевал и смеялся, не страшась никаких анафем. Я тоже хотел танцевать, моя детская душонка гасла в томлении монотонных иссушенных молитв, и я возносил руки – как ведьма на костре, как стервятники над Голгофой, – но не успевал проронить ни улыбки. Вбегала мама, слышавшая звуки музыки, и утаскивала меня из подавала, крича на деда. Всегда боялся её крика – остервенелого, надрывистого. Она кричала, брызжа серебряной слюной, размахивая когтистыми руками. Я был таким слабым и беспомощным – она вопила на меня, замахивалась на меня тряпками и полотенцами, а я даже боялся закрыть уши. Отец никогда не пытался успокоить маму. Он уходил и начинал молиться – я чувствовал его пустотное бормотание и треск чёток, скрывающийся за материнскими криками. На самом деле, так мало изменилось после его смерти. Конечно, если не брать в расчёт необходимость переезда – тот дом ведь был нам больше не по карману, – и всё прочее, связанное с этим. Я хочу сказать, что был подавлен, когда папа умер – и мама тоже. Она, конечно, скорбела, но скорбь её была инкрустирована злостью и оскорблённостью. Наверное, она считала отца предателем. А мне просто было его жаль. Дома творится молчание – я удивлён, что мама не попрекает меня каждые полчаса за тот пятничный вечер. Я готовился, что она месяца два будет напоминать мне об этом, но она молчит. Смотрит на меня ястребом, следит, но не заговаривает. Её бледные губы всегда плотно сжаты, лицо каменно. Дедушка тоже невесел. Не знаю, почему. Он перестал интересоваться, как у меня дела в школе. Он выглядывает из подвала, когда я по вечерам ухожу гулять с Магдалиной и компанией – провожает меня слабым взглядом, тяжело вздыхает, но ничего не говорит. Я периодически гуляю с ребятами. Мы, в основном, отдыхаем в разных местах, пьём пиво и болтаем. К алкоголю я привык – смог, наконец, ощутить его вкус. Я и не мечтал о таком две недели назад – разве я мог представить, что так быстро, в одночасье, избавлюсь от всех комплексов и предрассудков, обзаведусь такими крутыми друзьями и вольюсь в тусовку? И ничего из прошлой жизни и прежних убеждений не преследует меня – правда, чётки я продолжаю носить, но только из-за привычки. Это, наверное, выглядит пошло. Магдалина говорит, что я – не я без них, и это моя фишка. Поэтому не снимаю в угоду ей. Мои кошмары оставили меня. Все, кто угнетал меня там – демоны, чудовища, крики и преследования, – погибли. Я видел их кровоточащие трупы с ножевыми ранениями. В одном из ночных блужданий я пошёл по кровавому следу и добрался до того, кто это сделал – я ощутил его вкус, запах, плотность. Попытался схватить и заглянуть в лицо, но тут же проснулся, как по щелчку. Словно моё подсознание испугалось самого страха, который мог грянуть с осознанием. Много дней спустя я зашёл в библиотеку и встретил там тебя – ты сидел за столом, лизал переплёты тяжёлых богомерзких книг, которые я раньше боялся взять в руки, и не замечал меня. Я сел напротив. Пластины твоих когтей вонзились в кожуру тома, ты поднял безлунные глаза и посмотрел на меня. В бровях твоих копошились клещи, в порах блестел едкий натр. Неудивительно, что я так боялся тебя в первые дни. Ты весь в играх кровожадных львят, в собирании мозаик с картинами Поллока, в смехе на похоронах и трауре по будущему. На запястье твоей руки больше не белеют бинты. Я улыбаюсь тебе – по-хамски, безобразно, глупо. Не было ни повода, ни мотива моей улыбки, но я так хотел это сделать – аж сосало под ложечкой. Ты прошипел: – С черта такой рыжий, святоша? – Затем встал и ушёл. Я сидел и много думал. Так глубоко и безвозвратно ушли мои мысли, что я очнулся, только когда Магдалина заговорила со мной. Она спрашивала, пойду ли я сегодня к Аврааму. Я кивнул, и она мне улыбнулась. Мои мечты – массака и ноктюрны. Я облачаюсь в них, как в меха, перья и кожу. Мне сладостно думать о поцелуях в шею и сплёвывании ошмётков кожи. Мои внутренние ветра искушают меня спросить разрешения надкусить твои сладкие позвонки. Я говорю: опусти голову, вздыбив затылок, устланный белёсым пухом, будто ждёшь острия топора безголового палача, и молись, чтобы вздыбины, идущие хребтом по нулевой меридиане твоей спины, пришлись по вкусу зверю в моей маске. Меня охватывает жар и похоть. Я засыпаю, чтобы моё тело не запоминало сладострастных конвульсий, выгибающих меня в твоих сумрачных объятиях. Магдалина трогает меня, но всем и без того понятно, что лишь твоё прикосновение может возродить во мне первородные грехи. На шабаш я вхожу без страха и опасений. Вокруг меня – бал падших звёзд и благоуханных големов. Боги и богини сплёвывают в урны, и мы лакаем их влагу, веселимся и хмельнеем. Мне так же комфортно здесь, как когда-то могло быть комфортно лишь в церкви. Сейчас я забыл туда дорогу, и не хочу вспоминать. Тропы, ведущие в канавы и ямы, ровны и живописны. Тусклый свет больше не слепит мой глаз – ночь приручила меня. Я понял: если ты не видишь во тьме, это значит, она тебе ничего не показывает. Прежде всего нужно стать её пасынком, и тогда страх уйдёт.. Здесь все меня знают – здороваются, произнося моё настоящее имя и выдыхая угольный дым. Музыка жива – она бродит по широкой, бескрайней комнате. На полу пролито так много спиртного – в запекшихся лужах валялись подростки, приклеенные, словно мухи к жёлтой ленте. Я иду над ними, требуя аудиенции короля этой ямы. Верховный жрец идёт ко мне. Его шаги – кастаньеты Санта Муэрто. Его одежды – хитон и нагота. Ты подходишь ко мне вплотную. Медленно. Ты заглядываешь в мой рот, облизываешь окоченевшие от света губы. Вот мы и встретились. На моей руке по-прежнему гремит розарий. Там же тлеют царапины – такие же резы, как у тебя. В кармане спит таблетка, которую ты мне когда-то дал. Я достаю её, и вижу бирюзовый блеск в твоих глазах. Ты скалишься берсерком и тихо произносишь, двигая плечами в такт томной музыке: – Ио. Я вторю твоим движениям – в моей коже зреют сады и рощи. Я смотрю в твои глаза и обретаю зрение. Покрываюсь испариной и чувствую по запаху – желёзы сочат бензин. – Аргус, – откликаюсь я, и ты доволен ответом. Твоя улыбка блаженна и безобразна. Она – высшие чары надо мной, сладчайшая манна пустынь. – Твои мечты – реальность до тех пор, пока не примешь. Это не имеет никакого смысла, если суть только в этом. Ласково, правда? Не думал, что ты придёшь. – Ведь ты меня звал, – говорю я, глотая таблетку, жёлтую, зелёную, белую – целую горсть ирисок и леденцов со вкусом разочарования и безбожия. Давным-давно мне бы хватило одной такой, чтобы избавиться от страха перед богом, но я медлил всю жизнь. Пока не встретил тебя. И теперь нисколько не жалею – я грызу фармацевтику и запиваю всё юношескими поцелуями, и кормит меня самая прекрасная и властная рука, пальцы которой слегка пахнут миртом.