Агония. Vipera.

Мы подъезжаем к дому, полному шума и криков. Свет падает из окон жёлтым лучом, стриженный газон впитывает густые басы тяжёлой музыки. Магдалина выводит меня из машины, берёт за руку и тащит внутрь. Я пытаюсь спросить, что это за улица, в какой мы части города. Мямлю, что не смогу остаться надолго, что это всё не моё, но не слышу ответа – речь девушки обращается в хохот, крик чаек и саранчи, и не говорит ничего. Я вижу подростков – полуобнажённых, мокрых, курящих прямо в доме. Высокий юноша с длинными волосами подходит к Магдалине и даёт ей два розовых стаканчика. Один она отдаёт мне. В нём плещется мутная жидкость. – Выпей немного. – Что это? – То, ради чего мы сюда пришли. – Это алкоголь? Юноша, давший напиток, заливается смехом. Вижу, что все вокруг прикладываются к стаканчикам и жадно хлещут жидкость, закатив глаза. Всё вокруг блестит, липнет и тонет в тёмных пятнах. Пахнет рвотой и чем-то переслащённым. – Я не пью, – говорю я, заглядывая в стакан. Там дробится и качается моё помутнённое отражение. Мои уши закладывает от шума. Мария закуривает сигарету – кривую, горящую томным огоньком, – и выдыхает дым мне в лицо. Я чувствую едкий пряный фимиам, от которого меня мутит. – Расслабься, выпей стаканчик, – слышу я слова сквозь смех Магдалины. – Что тут такого? – Я не могу, – настаиваю я, переступая с ноги на ногу. Голова моя кружится по эллиптической орбите. Я бы пошатнулся, если бы Мария не держала меня. Я чувствовал, как её ногти впиваются в мою кожу. Она начинает шептать моё имя. Я хочу спрятаться. Её голос становится речитативом, обретает звучание и скрежет. Её поддерживает рослый парень, затем подбежавший Лазарь и Моисей, и вскоре я понимаю, что оказываюсь посреди большой комнаты, наверное, зала. Тут диван, потухший камин, стол с едой и напитками, стены уставлены шкафами. Люди, собравшиеся здесь, обращают на меня внимание и скандируют моё имя. Ужас облепляет меня изнутри, я часто дышу, не в силах насытиться кислородом – его ту будто и нет. Моё имя, произнесённое каждым в этой комнате – камень, брошенный в мою голову. У каждого здесь волчий и лисий глаз, каждый тут дышит смехом и купается в желудочных соках. И все они требуют, чтобы я опустошил стакан. – ПЕЙ! ПЕЙ! ПЕЙ! ПЕЙ! Магдалина говорит: – Ну же, давай. Ты сможешь. Я не могу говорить и дышать. Мои глаза закрываются и наполняются слезами. Я не молюсь в момент, когда подношу пурпурный пластик к губам – мне стыдно думать, что бог в этот момент видит меня, лицезреет тот ужас, что я творю. Мне ведь ничего не остаётся. Я, кряхтя глоткой, жмурясь, что есть сил, выпиваю горькую жидкость. Все вокруг разразились радостным воем. Магдалина – багровеющим смехом. Я хочу сплюнуть гадкий вкус, хочу осушить пламя, проскользнувшее в черепную коробку. Закашливаюсь и утираю мокрые глаза. Кажется, я первый раз в жизни попробовал алкоголь. Оглядываюсь, стоя на месте, и понимаю, что всё вокруг меня – шабаш. Потолок застилают табачные тучи, густые, пропитанные парами аммиака и ландыша, хотя я не уверен, что за этой пеленой остался потолок – возможно, там звёздное небо, полное зелёных и золотых древних светил. Музыка превращается в предсмертные крики мучаемых пересмешников и треск эвкалиптов и секвой в чёрных кострах, она стелется под ногами и смеётся чертями и бесами. Я смотрю на людей вокруг и не различаю их лиц. Почему они разговаривают на непонятном мне языке? Моя голова тяжела и плотна, как поролон, у меня не получается думать, я что-то бормочу и икаю. Голос Магдалины искрится остервенелым хохотом. Я опускаю глаза – ноги одних стали копытами с тремя пальцами, ступни других вывернулись в обратную сторону. Я сам не верю в свои шаги. Я не верю, что хожу среди некромантов и чаровниц, жрецов и шаманов, живущий днём под личинами детей, школьников. Я не верю, что оказался здесь – в притоне теней и духов, где побратимы огня и супруги водяных из серых омутов танцуют пятидольные вальсы и вторят голосам фавнов. Мне ли здесь место? Должен ли я здесь быть? Выбросил ли Бог меня сюда или же это Он проложил мой путь через это место, и пройти мимо – моё испытание? Хочу выйти на улицу, хочу вспомнить вкус свежего воздуха и ночи. В комнате так жарко, так многолюдно. В каждом здесь что-то языческое – сотни глаз, раздвоенные языки, чешуя, сыпи. Я чувствую на коже зуд, словно во мне прорастают папоротники – лопаются кровяные пузыри, мешки со спорами и спорофитами, зреют в порах и разрывают меня на части. Вокруг пляшут лиллы и черти, русалки и гоблины. Я стремлюсь выйти через какую-то дверь, но чёрная статичная фигура преграждает мне путь отступления. – Что? – звучит хриплый, растворённый смолами и сухоцветами голос, низкий и жёсткий, как хрящи. Ты смотришь на меня в упор. Твои глаза бликуют порфиром в свете неоновых свечей, волосы колышутся в спёртом воздухе комнаты, как аспиды и гадюки. Ты достаёшь руку из кармана и проводишь кончиками пальцев по длинной шее. Твоё запястье стягивают белоснежные бинты. Я сглатываю. Вместо ногтей у тебя иголки боярышника, в каждом пальце по четыре фаланги. – Что? – вторю эхом я, и понимаю, что мы разговариваем. Ты обратился прямо ко мне – словно вонзил кинжал в глазное яблоко. Я вторил тебе – брызнул кровью и белком из пронзённой глазницы тебе в руку. Зубы мои покрываются мглой. Ты подходишь ко мне – в каждом движении грация реквиемов и точность завещаний. Твои нечеловечьи глаза изучают мой подбородок и нос, опускаются ниже – замечают на груди распятие и щурятся. Мне видится третье веко, блеснувшее на мгновенье серой пеленой. Ты возносишь перебинтованную руку – в пальцах зажата маленькая жёлтая таблетка. – Примешь? – твой голос растроился, он множится и рассыпается, как сухие листья на ветру. Мои ноги подкашиваются. Что ты мне предлагаешь? Что ты хочешь сделать со мной? Ты подходишь ближе – музыка подстраивается под ритмический скелет твоих движений, пульсирующие басы – твоё сердцебиение. Таблетка кажется икринкой ядовитой хищной рыбы, съедение которой грозит страшным проклятием, болезнью богов, смертью. Ты так величественен и кроток. Твой взгляд душит меня, твоё сиплое дыхание лишает меня сил. Я смотрю на тебя с таким удивлением и ничего не говорю. Ты бумажный, ты – оригами, король безжизненных фигурок, самый прочный, самый острый и ядовитый – коснуться тебя страшнее, чем обнять крапивное дерево. Ты сжигаешь одним своим запахом. Я беру таблетку. Твоё прикосновение – расчёска, впивающаяся в кожу зубцами, дюйм за дюймом, методично, самозабвенно. Руки мои немеют под весом жёлтой капсулы. Я стою, смотря на неё, так долго, не замечая ничего вокруг. Твоё присутствие, твой оглушительный взор воспринимаю всеми истончившимися фибрами души. – Неплохо, – мурлычешь ты кугуаром и сфинксом и уходишь, проведя рукой по моей душе. Внутри меня всё сжимается, я оборачиваюсь, но не могу ничего видеть – всё разом поблекло и замедлилось. Я больше не мог верить в происходящее, так как ты это опроверг. И мне больше ничего не осталось – только твоё сладкое небесное «неплохо». Словно свежающий глоток из Стикса. Что было дальше – плохо помню. Вечер обратился диафильмом, урчащим в моих усталых глазницах. Я помню, что много дышал и слушал запахи. Магдалина танцевала Соломеей, а я с интересом разглядывал всё, кроме неё. Когда она подошла и стала трогать меня против моей воли, появилась Мария. Я не помню её лица – но, наверное, она была зла. Я так чувствовал. Она прогнала Магдалину, и та куда-то упорхнула, как гарпия. Мария рычала, она заставила меня пойти с ней, посадила в машину и повезла домой. Я пребывал в странном сомнамбулическом состоянии – на языке моём елозили и кувыркались странные несуществующие слоги и сочетания букв, словно я выдумывал новый язык. Мария периодически цедила имена Магды и твоё. Твоё имя, безжизненное и мраморное, мне нравилось слушать. Оно было так созвучно с теми слогами, что я выдумывал, что мне удалось хохотнуть от такой фонетической иронии. Мария яростно прокричала что-то и сжала руль машины. Что было дома – тоже нетрудно предсказать. Мама узнала о моём обмане и ждала меня, наточив все ряды зубов. Дедушка спрятался в своей тёмной норке – остудить мамину ярость ему не удалось. Вместе со мной в доме зашла Мария. Мне было стыдно показывать ей нищету и скромность нашего жилья, обилие христианских символов, наш аскетизм. Мама не смутилась бы перед Марией. Она не из тех, кто скрывает скандалы от глаз посторонних. Но девушка вдруг заступилась за меня и стала петь: сказала, что я занимался, и это они уговорили меня заглянуть на бал, где мне подсунули пунш, смешанный с алкоголем, от которого мне тут же стало плохо. После чего, по её словам, я просил отвезти себя домой, но никто не мог этого сделать, потому что все были пьяны, поэтому Марии, единственной, кто не пил в тот вечер, пришлось идти пешком домой за машиной – поэтому я вернулся так поздно. Я помню мамино смятение – понятное дело, что наказания мне не избежать, но Марии, кажется, удалось его смягчить. Мама ей почему-то поверила, хоть не доверяет никому, не носящему крестик. Она смотрела на неё с вызовом и интересом. Девушка выдержала её испытание и ушла, безрадостно попрощавшись со мной. Дальше мама долго и самозабвенно кричала на меня, швырялась вещами и прерывалась на плачь. Я отмалчивался, потому что мне нечего было сказать. Когда она требовала – я каялся и молил прощения. Она полосовала меня кривыми когтями, причитая о моей греховности, о скверности моего поведения и отсутствии Бога в душе. Заканчивала она словами: – Ты убиваешь меня. Если я подохну, это будет на твоей совести и только из-за тебя! После я пошёл в свою комнату. Разделся и лёг в кровать. Веснушки и родинки осыпались с моих плеч. В кармане штанов до сих пор зрела таблетка, но я забыл о ней в тот момент. Всё, о чём я мог думать, было твоим образом, твоим взглядом и словами. Твои прикосновения согревали и иссушали меня. Я ёрзал в мятой постели, и мысли нависали надо мной утёсом. Спустя долгие минуты возни я расслабился. И тогда понял, кто ты такой. Кровь алых собак и раздвоенный язык клеветника. Волосы мёртвой русалки и опалённая Нодом кожа Лилит. Мать говорит, что такие, как ты, жарятся в свинце и магме в восьмом кругу Ада, насилуемые баграми и копьями, потрошатся и разрываются на части болезнями и ужасами, утопая в звуках собственных криков. Она говорит, что дед тоже будет отбывать свои огненные казни вечности напролёт, как и я, если буду с ним общаться и защищать его. (Что смешно: она говорила это мне, когда я был ещё совсем мальчишкой, и, ребёнком, я молился Богу, чтобы после смерти меня определили на тот же круг, что и дедушку, чтобы я был рядом с ним). Я никогда не отвечал матери, мол, пусть будет так, пусть хоть сейчас адские гончие утащат меня в самое пекло, если только это избавит меня от необходимости просыпаться с тобой под одним небом. Она так ошибается – она не знает, что такие, как ты, носят гарроты, как ожерелья, и крики их – пение сирен. Огонь, что выскребают их зажигалки – огонь с неопалимой купины. Пламя солнц, что окутывает их во время остервенелых танцев, весёлых сарабанд – их побратим и любовник. Сталь, пронизывающая их губы и брови, отколота от метеоров и окалена в дыхании архонтов. И я завидую твоим бесчисленным свободам. Я презираю свой добровольный плен. Я засыпаю на твёрдой постели, чтобы дождаться тебя в кошмарном сне и услышать, как ты говоришь, что графоман Вергилий самолично возьмёт в руки тесак, дабы разделить тебя на девять равных частей и растаскать по всем кругам Ада, ибо за твои грехи на каждом из них тебе уготовано место – начиная с беседы с Хароном в Лимбе и заканчивая чаепитием с Люцифером и Иудой в освежающей прохладе Коцита. В конце концов, напеваешь ты, чеканя слова моими фобиями и стихами, Фурии – твои няньки с рождения, Цербер был твоим дрессированным пёсиком, а вонь Дита – твоим парфюмом на выпускной бал. Ты ребёнок солнца и подмастерье луны, твои фибры полны вспёпкшийся сукровицы и ртути. Ты весь сияешь, и свет этот – ярче золота любой церкви. И ты хочешь, чтобы я стал твоим близнецом. Мне это снится, я это узнаю из подсознания, вскрыв ларец Пандоры, начало которого ты мне дал, встретившись со мной тем осенним безликим днём своим взглядом – щёлочь к кислоте. Дейтерий к тритию. И зной и соль на моих пальцах – прикосновения твоих плесневелых, изродившихся глаз, оплетённых вдовьей скорбью – мешают мне спать и молиться. Они внушают мне усталость и смех, и я боюсь этого. Они говорят о счастье, и меня пробирает ужас, что я понимаю этот язык – разве он не забыт, табуирован и проклят? Я разучился произносить молитвы. Они, словно угри, ускользнули от меня, и я остался наедине с собственной безбожностью. Я думал, насколько я безнадёжен, насколько прогнила моя душа. Во мне не осталось веры. Как можно думать о Всевышнем, зная тебя, зная, какие шабаши творятся в этом мире? Я не верю, что Церковь освящает души. Я не верю, что, заперевшись в алой бархатной будочке, шепча скрипящему зубами жрецу одного божества рифмы своих страстей, можно избавиться от греха. Мысль о тебе первобытней религии и чести. Она архаична, как голод и тьма, как рассветная геенна. Мои чувства – тернии. Я рву ногти и плоть о белые шипы, требуя у пустых перевёрнутых алтарей искупления греха мыслей о тебе. Я знаю, ты живёшь в этой чаще – поцелованный некрещеными лилиями, растлённый в подворотне оборотнями господними, бродишь в сумраке сада Гесперид и бормотании ядовитых цикад, жаждя душить одиноких и ослабленных крестоносцев своим терпким дыханием чревовещателя. И мне ты дал зерно знания, плод удовольствия – значит ли это, что ты хочешь, чтобы я присоединился к твоему ковену? Обрасту ли я шерстью и стану немым, проглотив золотое семя? Метаморфозы – проклятие. Я знаю теорию эволюции лишь потому, что нам говорили, что нужно знать ересь, которую забивают людям голову телевизоры и учёные-шарлатаны. Эволюция – действительно ерунда. Разве не ты создал на скорую руку весь этот мир и Царство снов в придачу? Ты уготовил мне место по одну сторону забора из слоновой кости, но что-то постоянно растягивает меня, и демоны кошмаров и материи сгрызают мои бока целиком. Я хочу знать, где моё место, и только ты можешь ответить мне на этот вопрос. Утром мама с дедушкой не разговаривают со мной, а я – с ними. Дед, наверное, из-за стыда. Мама – потому что вчера всё сказала. Она яростно краснеет, видя улыбку на моём лице, но я успеваю сбежать. Хожу целый день по городу и не думаю ни о чём. Мои мысли подвижны и эфемерны, и я наслаждаюсь ими – в них бесстыдная и вульгарная свобода. Я понимаю, что не испытываю раскаянья и стыда за то, что делал вчера. Может, немного был виноват перед Марией, но ничем ей не обязан – это точно. Голова моя похмельно болела, но эта была боль, задающая ритм. Мысли пульсировали в сильные доли, волны океана моего ума подчинялись всем законам физики. Впервые за долгие годы я хожу по городу, любуясь небом – в нём много жемчужных облаков, в нём летают и поют птицы, чёрные и серые, и я не могу отвести от них глаз. Зачем люди придумывали Богов и Раи, если всё самое совершенное и самое свободное парит не выше стратосферы? В воскресенье мама зовёт в Церковь. Это первый раз, когда мне не хочется туда идти. Не понимаю, почему – просто мне вдруг кажется это таким бессмысленным и смешным. Иду нехотя, мама чует моё недовольство, тяжело дышит, но молчит. Ей нечего мне предъявить – и это её, наверное, больше всего злит. На самом подходе к Церкви я вижу тебя. Ты идёшь нам с мамой навстречу, смотря прямо перед собой, сосредоточенный, погружённый в себя. Проходишь, даже не взглянув на меня, а я провожал твою фигуру взглядом. Жёлтая таблетка до сих пор покоится в моём кармане. Эта встреча вызывает во мне улыбку. Смех оседает в лёгких, и мне хорошо. На службе я думаю лишь о тебе.