Певчая птица

london grammar – stay awake

***

В голове пусто. Никаких желаний или мыслей – просто вакуум. Пустышка. Взгляд бесцельно бродит по потолку не ища ничего, а просто без интереса следуя за передвижениями теней кроны дерева, выросшего на заднем дворе дома, прямо за окном комнаты. Листва шуршит от непрерывных порывов влажного после летнего дождя ветра. Ночной сумрак светлеет перед рассветом, растворяется в заре. Тишина спокойная – не давит своим еле-слышным звоном и в ней я не задыхаюсь от напряжения. Нет того, что бывает обычно. Не существует. На часах начало седьмого. Подниматься с постели после того, как пролежала в ней почти весь предыдущий день, ссылаясь на мигрень – трудно, лениво и совсем не охотно. Но нужно. Пружины натужно скрипят. Морщусь от неприятного звука и делаю над собой нешуточное усилие, чтобы не кинуть на этот бесполезный кусок дерева что-нибудь потяжелее, чтобы окончательно его доломать: никогда не любила кровати. От мягкого матраса болит спина и затекают мышцы: приходится долго разминаться, чтобы ноющая боль прошла, а все суставы встали на свои места и исчез этот мерзкий дискомфорт. Пол прохладный от сквозняка, поэтому, как только босые ступни касаются деревянных досок, по спине тут же проходится дрожь. Которая, впрочем, вскоре бесследно исчезает и тело полностью привыкает к прохладе за пределами той территории, что охватывает моё одеяло. Оставляя постель незаправленной, широко зеваю и нерасторопно плетусь в ванную, не издавая при этом лишних шорохов. Брат всегда говорит, что шаги у меня лёгкие и бесшумные, поэтому создаётся впечатление, будто я всегда крадусь. Он ненавидит это – ему жутко. Мне это нравится. Я вообще получаю моральное удовольствие, когда он бесится из-за ерунды, которая приходится по нраву мне, будь это сахар в зелёном чае, привычка крутить серьги в ушах или же душистый аромат сырой земли после дождя, который я каждый раз жадно вбираю в лёгкие, наслаждаясь любимым запахом, в то время, как он предпочитает знойные летние запахи. Вот и сейчас, стоит только зайти на кухню, как мне предоставляется шанс со скрытым злорадством понаблюдать за тем, как брат недовольно кривится от звука дождевых капель, падающих с черепиц крыши на землю.       – … Се́ро, промозгло и сыро, – тоскливо замечает он, без особого удовольствия глядя на тяжёлое, тучное небо за окном. Однако даже пребывая в унынии, он не в состоянии избавиться от своей сияющей ауры безупречности, от которой я, к слову, уже не знаю, куда деваться, потому что чувствую себя неполноценной рядом с таким родственником.       – Погода намекает на твоё будущее, красавчик, – проходя мимо него, как будто ненароком роняю я, хватая с тарелки тост и обильно смазывая его малиновым джемом. И нет, мне не нравится собачиться с ним при каждом удобном случае или же давить на больные мозоли и бить по самолюбию. Вернее даже будет сказать, что я предпочитаю принимать политику невмешательства и держать нейтралитет строгого режима между нами. Просто настроение сегодня на редкость паршивое, а его ипохондрическое выражение лица не доставляет никакого удовольствия и лишь подливает масла в разгорающееся раздражение.       – Кая! – Мама смотрит на меня с упрёком, в то время, как брат даже головы в мою сторону не поворачивает, предпочитая отгораживаться от брошенной в него шпильки глухой стеной игнорирования (и верно делает – при рождении весь яд и цинизм мать сцедила в меня, так что ему в сарказме не победить). Молча пожимаю плечами: пора бы всей нашей охеренно-идеальной семье привыкнуть к тому, что я не стану относиться к нему по-особенному только потому, что мы родились в один день. Между нами нет той самой "близнячьей" связи, потому что на близнецов мы тянем с огромной натяжкой. Я не его отражение, а он – не мой двойник. Для таких, как мы, в медицине придумали термин: «Королевские близнецы». Выражение, которое мерзко скрипит на зубах, словно мелкие гранулы песка. Ненавижу его. И брата своего тоже терпеть не могу.       – Кая, нельзя говорить такое члену семьи, – отец, уподобляясь матери, тоже недовольно хмурит брови, и в выражении лица неуловимо сквозит что-то странное. На секунду мне кажется, что он знает абсолютно всё. Всё мысли, которые водятся в моей больной голове. Нет-нет, если бы он знал, то я бы давно голову лечила в добровольно-принудительном порядке. Но мой отец, слава богу, не телепат. Он вообще у нас человек миролюбивый, поэтому категорически против всяких внутрисемейных споров и скандалов, а решать все проблемы предпочитает методом дипломатичных переговоров. Правда и наказать может, если решит, что заслуженно. На его замечание мне ответить нечего – типичное «да-да, я поняла» вызовет лишь ещё один упрёк в сторону моего нелёгкого характера, а другой ответ будет звучать, как извинение. Но я ведь в своих словах ничуть не раскаиваюсь. Ситуацию спасают короткие вибрации мобильного в кармане кардигана – будильник. Всегда ставлю его, если нужно ограничить время завтрака, чтобы куда-то успеть.       – Кая-чан, ты уходишь? Зная эту мою привычку, едва услышав, как звонко бренчат в кармане ключи от вибрации мобильного, старшая сестра заинтересованно смотрит на меня – единственного человека в этом доме, который в каникулы, да ещё и в выходной день, с утра пораньше уже одет в уличные вещи, словно собирается на улицу. ... И вовсе не «словно». Я и впрямь не останусь дома, когда почти вся семья в сборе. Не люблю это – чувствую себя некомфортно, зажато и удушливо.       – Я на репетицию, – отключаю звук на телефоне и, оставляя на тарелке свой надкусанный тост, выскальзываю из кухни, игнорируя удивлённый взгляд брата. Ему странно от того, что у меня есть какое-то хобби. Впрочем, это для меня не новость: в конце концов мы перестали общаться как раз в тот момент, когда у меня начался период становления личности и поиска своего призвания.       – Кая, – мама выходит следом за мной и протягивает коробочку с обедом. – Не знаю, на сколько ты там задержишься, так что вот – не забудь пообедать. Улыбаться не хочется совсем, но мама ждёт похвалы для стряпни, которую она, ввиду своей чрезвычайной занятости на работе, может готовить лишь по выходным. Поэтому от безысходности натягиваю свою самую лучшую улыбку и забираю традиционно перевязанный платком ланч-бокс, аккуратно укладывая его на дно сумки, в которой отродясь не было ничего тяжелее тетради с текстами песен, да бутылки с водой.       – Я ушла. Бегло и неуклюже клюю мать в щёку и выхожу на улицу, в последний момент замечая фигуру брата, который выворачивает из-за угла, уже общаясь с кем-то по телефону. По удручённому взгляду нашей мамы, который мечется от него ко мне, понимаю – ей невдомёк, как мы, будучи такими дружными в далёком детстве, сейчас можем быть так холодны друг с другом. Она не понимает – я никогда не говорю. Вернее говорю, просто не с ними и не об этом. К примеру о том, что я очень нечестна́ с окружающими, когда уверенно заявляю, что ненавижу брата. Чувства собственной неполноценности, дефектности и ущербности, которые появляются, стоит нам оказаться в одной компании, давят мне на мозг, выпуская желчь и яд, поэтому их приходится перерабатывать и выдавать за ярую нелюбовь к нему. Как и большинство девочек, я рано созрела для того, чтобы вполне чётко осознать, что с мальчишками из своего класса могу не только играть в пятнашки. Только вот либо изначально была подгнившим фруктом, либо потерпела колоссальную мутацию в процессе созревания, ибо пошёл он под откос. Круто свернул не туда. Четыре года непростых деформаций в нашем поведении, характерах, привычках и привыкания к жизни по раздельности, успешно оканчиваются тем, что теперь наше общение ограничивается простыми приветствиями или же редкими ссорами без острой необходимости. Мама иногда говорит, что скучает по тем временам, когда мы действительно были близнецами: Когда могли понять мысли друг друга, лишь взявшись за руки. Я не могу поддержать её желание сделать наши отношения прежними. Когда я существую отдельно от брата, я чувствую, что не могу сходить с ума. Я знаю, что могу быть пресловутой «нормальной».